Я доволок груз до края, где камень обрывался в пустоту, внизу слышался шум и плеск реки. Я сбросил вниз эту бесформенную массу. Без размышлений, без церемоний. Полёт был беззвучным. Лишь спустя секунды донёсся глухой далёкий всплеск. Течение там было быстрым. Оно подхватит его и унесёт в неизвестность, к порогам, где камни довершат работу зубов вахраха. Пусть этот ублюдок станет кормом для рыб. Я вытер руки о мох, но липкая плёнка никуда не делась.
Вернувшись к трупу чудовища, обвёл его взглядом. Огромная, теперь безжизненная гора плоти и чешуи. И тут, как вспышка, родилась идея. Чистая, ясная и спасительная. Харун не погиб! Он трус! Он увидел вахраха первым и бросился бежать в панике, провалился где-то в топях или сорвался в реку — его унесло. А я… я остался. Я встретил тварь лицом к лицу и убил её. Один. С ножом для трав. Это была не ложь. Это был новый миф, который сделает мне неплохую репутацию!
Кто станет искать тело предателя, когда перед ними будет лежать доказательство подвига: труп поверженного чудовища?
Да и тем более фактически я выполнил то, ради чего и пришёл сюда.
Но притащить вахраха в одно лицо я не мог. Во-первых, он для меня был слишком тяжёлым, во-вторых, мне нужны были свидетели. Нужна была помощь.
— Пить… я хочу пить. Сначала вода. Потом — деревня. Пять-шесть крепких мужиков, верёвки, ишак. Мы вытащим эту тушу в деревню, и она станет моим трофеем, моим железным алиби.
Я отыскал свой походный мешок, валявшийся в стороне. «Фляга» была почти полна. Вода, тёплая и затхлая, казалась нектаром. Она смыла со рта вкус крови и гари, хотя горечь внутри осталась. Есть не хотелось; тело требовало только покоя, но его нельзя было себе позволить.
Я взвалил мешок на плечо, поморщившись от тянущей боли в мышцах. Прежде чем уйти, вернулся к вахраху. Нож всё ещё торчал из кровавой глазницы. Я схватил скользкую рукоять, упёрся ногой в чешую и дёрнул. Лезвие вышло с тихим чавкающим звуком. Я тщательно вытер его о пучок мха и сунул за пояс. Без него я чувствовал себя голым. Последний взгляд на поле боя: чудовище, лежащее в неестественной позе, вывороченная земля, тёмные брызги на зелени. Больше тут делать было нечего.
Дорога назад казалась втрое длиннее. Каждый шаг отдавался во всём теле. Адреналин окончательно испарился, оставив после себя только истощение, будто из меня вынули все кости и наполнили свинцовой дробью. Ноги подкашивались, но я ставил одну перед другой, механически, как заводная кукла. В голове крутилась одна и та же пластинка: найти мужиков, заставить их пойти со мной, притащить сюда тело. Сам я ничего тащить не буду, нафиг, и так устал…
Дорога петляла, будто испытывая меня на прочность. Я шёл, спотыкаясь о корни, и мир вокруг плыл в серой дымке усталости. Мысли о мужиках и верёвках начали расползаться, теряя чёткость.
Я вышел к деревне с первыми сумерками. Какое-то время просто стоял, прислонившись к стволу дерева, и смотрел на частокол, собирая волю. Потом, оттолкнувшись, заковылял по тропе, ведущей к воротам.
Первым меня заметил старик, копошившийся у поленницы. Он выпрямился и уставился на меня. Я, должно быть, являл собой роскошное зрелище: весь в бурых пятнах, с перепачканной мордой, шатающийся. Он не крикнул, не побежал. Просто стоял и смотрел. Потом медленно опустил руку и что-то пробормотал себе под нос. Я дошёл до него, и меня вдруг затрясло мелкой предательской дрожью в коленях.
Мужиков собрали быстро: новость о том, что я вернулся один и весь в крови, а в лесу лежит вахрах, облетела деревню быстрее пожара. Ко мне высыпали все, кто мог держать в руках верёвку или дубину. Смотрю на них — лица бледные, глаза округлились, но в глазах не только страх, а ещё и жадное, звериное любопытство.
До меня же доносились обрывки фраз: «…ученик шамана сам?», «но он же не воин!», «…глянь на него, он как будто из бездны злых духов вышел!»
Ни шамана, ни Айю я так и не увидел.
Запрягли ишака в телегу, что возит дрова, набросали туда канатов и кольев — на всякий случай. Я ввалился в телегу, прислонившись спиной к деревянному борту, и отключился ещё до того, как мы выехали за ворота.
Дорога трясла и качала, но это было благословение. Я проваливался в короткие тяжёлые провалы, больше похожие на обморок, чем на сон. В них не было снов — только тёмная, густая пустота, в которой тонула усталость. Иногда я просыпался от резкого толчка, видел мелькающие над головой ветки, слышал бормотание мужика на облучке, и снова сползал в небытие.