Остальные помощники шли, окружив телегу. Они почти не разговаривали. Только изредка кто-то справлялся у другого: «Далёко ещё?», — и в ответ слышалось невнятное мычание. Воздух пах смолой, потом ишака и чем-то кислым. Я собирал в этих промежутках ясности силы, как рассыпанные монетки, понимая, что главное ещё впереди.
Место, где кончалась колея, я узнал по внезапной тишине — ишак остановился, фыркая. Меня тронули за плечо.
— Здесь пешком? Мы туда пришли? — спросил чей-то голос, и я, словно скрипящая машина, поднялся.
Открыл глаза, осмотрелся и коротко кивнул.
Ноги всё ещё ныли, но свинцовая усталость хоть немного отступила. Я повёл их по знакомой тропе вверх, в сторону обрыва. Шли молча, только хруст веток под ногами и тяжёлое дыхание. Благо, тащиться пришлось недалеко, и вскоре мы вышли на поляну. Я отступил в сторону, дав им увидеть.
Сначала была тишина. Полная, абсолютная, будто всех разом оглушили. Потом один, самый молодой, резко отвернулся и его вырвало в кусты. Других не рвало. Они просто стояли, вцепляясь пальцами в рукояти ножей и рогатин, и смотрели. Смотрели на эту груду чешуи и плоти, на вывороченную землю, на чёрные пятна, въевшиеся в мох.
Они обступили тушу осторожно, как волки, тыкая в неё палками. Кто-то пробормотал:
— Духи… так близко к деревне!
А кто-то, наоборот, уже спросил:
— А клыки целы? Шкуру-то как снимать будем?
— Великий ученик это решит! — объявил один из них.
Работа закипела с дикой, почти истерической энергией. Страх преобразовался в действие. Они обвязали толстые канаты вокруг грузной туши, закрепили узлы, перебросили концы через плечи. Когда по команде рванули первый раз и тело вахраха дрогнуло и поползло по мху, раздался не крик, а скорее общий стон усилия.
Чешуя цеплялась за корни, туша оставляла за собой широкую грязную полосу. Они тянули, пыхтели, ругались сквозь зубы, лица у них багровели от натуги. Я не тянул. Я стоял в стороне, опираясь на древко рогатины, и наблюдал. Моя роль теперь была иной: быть тем, кто приказывает. Тем, кому они могут бросить украдкой взгляд, полный немого вопроса: «И как ты один справился?»
Этот взгляд был важнее любой их помощи. Через час, промокшие от пота и покрытые грязью, они дотащили тушу до телеги. Ишак заупрямился, почуяв запах смерти, его чуть не пришлось бить. Взгромоздили вахраха с трудом, телега проскрипела жалобно, осев на колёсах. Я уселся сверху, на саму тушу, чувствуя под собой холодную жёсткую чешую. Голова опять тяжело навалилась на грудь. Я уже не спал — я просто существовал, пока телега со скрипом тронулась в обратный путь, увозя меня и мой новый миф к людям.
Глава 23
Ночной путь по дороге был страшно медленным и выматывающим. Вернулись мы в деревню уже хорошо после рассвета, потому что надорвавшийся тянуть тележку ишак устроил «забастовку», и, поскольку справиться с ним не смогли, а тащить на себе эту тяжесть никто не хотел, большую часть ночи мы провели где-то посередине пути у небольшого костерка.
Сейчас солнце жарило нещадно, не спасала даже облачная пелена, а запах от мёртвого вахраха уже настолько приелся мне, что я даже не обращал на него внимания. Меня радовало лишь одно: я вернусь домой и первым делом пойду отмываться в баню. Точнее, я тупо лягу на скамью и позволю Айе меня отмывать, потому что сил у меня просто нет!
Весть, как и утром, опередила нас. Нас встречали не то что у частокола, а ещё с леса! Ребятня и подростки. А уже когда мы подъехали к главным воротам, навстречу начали выходить любопытствующие люди. Мужик, который вёл ишака за поводья, остановил нашу процессию, дав насладиться местным этим ужасающим зрелищем. И не сразу повёл животинку дальше.
Местные тем временем стояли молча и глазели. Тишина была настолько густой, что, когда мы наконец двинулись, я дернулся от резко зазвучавшего скрипа колеса и фырканья ишака. Взгляды людей скользили по громадной безобразной туше, застывая на вывороченных когтях и остекленевшем желтом глазу, и тогда на лицах проступал откровенный страх — страх перед тем, что нарушало извечный порядок вещей. Но потом эти же взгляды поднимались ко мне.
Я сидел верхом на вахрахе, как на троне, покрытый засохшей грязью и бурой коркой, что уже не отличить было — то ли моя кровь, то ли его. И в этих взглядах поверх страха уже читалось другое: ошеломлённое, жадное восхищение. Я вглядывался в их лица, чувствуя, как этот немой вопрос — «как?» — висит у них на языках, но никто не решается его озвучить вслух.
Айя встретила нас почти у самого частокола. Когда телега поравнялась с ней, она сделала шаг вперёд и пошла рядом, не приближаясь, не отставая, в двух метрах от колеса. Я чувствовал её взгляд, но не оборачивался. Да и слезать не стал. Казалось, любое движение, любой жест разрушит хрупкую ауру, окружающую меня сейчас. То, во что я превратился в их глазах, стоит очень поберечь. Мы так и двигались: я — на своей жуткой ноше, она — параллельным курсом, молчаливым бледным призраком. Иногда я видел краем глаза, как её пальцы судорожно теребят пояс. Она ничего не спрашивала, не говорила, просто молча шла рядом. И это было правильно.