— Ты ошибся, Походный Вождь, — голос Айи привлёк каждого присутствующего. — Десятый вархар не убежал. Его убил мой муж. Один. В лесу, когда тот шёл в нашу деревню!
Мирос остолбенел. Его самодовольная физиономия совершила странный путь: от недоумения к попытке презрительной усмешки, а затем — к тёмной, медленной догадке. Он смерил меня взглядом от головы до пят, ища на мне следы той битвы, но нашел лишь спокойное, отстранённое выражение. Именно это, видимо, и вывело его из себя больше всего.
— Женские сказки, — хрипло выдавил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он посмотрел на шамана, ища поддержки или опровержения.
Старик выдержал паузу, долгую, нарочитую. Он смотрел не на Мироса, а на Айю, будто взвешивая последствия её заявления. Потом его взгляд скользнул ко мне, и в нём я увидел нечто сложное: досаду, что ситуация вышла из-под контроля, и холодное признание факта.
— Слова Айи — правда, — произнёс шаман тихо, но так, что слышно было всем на краю тишины. — Мой ученик встретил зверя у реки и одолел его. Голова трофея лежит за моим домом.
Это было всё. Ни похвалы, ни подробностей. Просто констатация, переворачивающая всю картину «славного похода». Если десятый, самый опасный, тот, что шёл по следу к их домам, был убит здесь, у порога, одним человеком — и не воином, а чужаком — то что тогда стоит победа Мироса над оставшимися девятью? Особенно если для этого понадобилась целая орда и были потеряны свои люди? Блеск его подвига тускнел на глазах, превращаясь в грубую и кровавую работу.
Мирос не сказал больше ни слова. Он лишь смотрел на меня. И в этом взгляде не было уже ни презрения, ни простого недоверия. Там поселилась мрачная, тяжёлая уверенность. Я был не просто чужак или странный ученик шамана, я стал тем, кто одним фактом своего существования украл его победу, поставил под сомнение его необходимость.
В его мире, построенном на безжалостности и праве сильного, я внезапно предстал новой, совершенно непонятной силой. Не той, что ломит строем и жжёт поля, а иной — тихой, смертоносной, пришедшей неизвестно откуда. И потому — в тысячу раз более опасной. Он кивнул, медленно, больше самому себе, чем кому-либо, развернулся и грузно зашагал прочь, расталкивая людей. Его праздник был безнадёжно испорчен.
А Айя. с одной стороны просто солнышко-лапочка, а с другой — дурында. Она как бы и вознесла мои заслуги выше Мироса: ведь я, грубо говоря, возможно спас деревню. А с другой: она только что подкинула говна на вентилятор. И Мирос, который и так на меня точил зуб, только что получил пинок под зад, камень в свой огород и больше повода злиться на меня.
Мда… мрак.
Праздник в честь возвращения воинов начался с закатом. Разожгли огромный костёр на центральной площадке, вытащили запасы какого-то напитка и вяленого мяса. Но атмосфера была уже не та, что могла бы быть. Тень моего подвига и последовавшего за ним разоблачения висела в воздухе гуще дыма.
Мирос сидел во главе одного из длинных столов, грузный и мрачный, и пил большими глотками, не участвуя в общем гуле. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, постоянно нащупывал меня в толпе.
Я чувствовал это на своей спине — холодное, неумолимое давление. Его от желания свернуть мне шею удерживал только мой формальный статус ученика шамана и публичное признание старика. Но эта защита была хрупкой, как первый лёд. Завтра мы уезжаем. Нужно лишь пережить эту ночь.
Обряд прошёл в общих чертах, без обычных для таких случаев подробных восхвалений. Шаман, стоя у огня, произнёс короткую, сухую благодарность духам за возвращение мужей и отцов, упомянул павших как о «принятых землёй», и всё. Ни песен о подвигах, ни перечисления заслуг Мироса. Это было похоже на отчёт.
Айя же держалась рядом со мной, горделивая и прямая, будто мы стояли на балу, а не на пиру, пахнущем потом, кровью и пеплом. Её рука иногда находила мою, и я чувствовал, как она слегка дрожит — не от страха, а от адреналина, от осознания брошенного вызова. Она была счастлива, что поставила зарвавшегося вождя на место, и лишь краем мозга понимала, какую проблему содала для нас обоих.
Праздник клонился к концу. Напитки были выпиты, самые стойкие бойцы храпели, склонившись на столы, женщины потихоньку разбирали детей и уводили их в дома, рабы уносили «павших» воинов. Я уже мысленно собирался в дорогу, считая часы до утра, когда мой взгляд зацепился за движение на краю поляны.