Виктор Сергеевич кивнул почти весело:
— Это, может быть, к лучшему. Устал от внимательных глаз. Как вы говорили? «Паблик-люди». — Он улыбнулся и тут же оглянулся, будто забыл, к чему улыбался. — Только странно: продавец вчера не взял у меня наличные. Сказал: «Не бьётся касса. Лимит на неидентифицированные транзакции исчерпан». Слов «спасибо» не нашлось. Вот, — он показал ладони: тонкие, с пожженными мелом пальцами. — Кажется, на них тоже кончилась идентификация.
Мимо них вяло подпрыгнула собака без поводка; она остановилась у ног учителя, понюхала край его пальто и радостно махнула хвостом. Хозяин дернул свистком — собака послушно убежала. Собаки видят. Голуби — тоже: один уселся на неширокое плечо Виктора Сергеевича, прошёлся двумя шажками, уселся. Учитель машинально прогнал его, и тот взлетел в воздух.
— Пойдёмте, — сказал Артём. — Тут рядом сквер. Там тихо. Вы расскажете…
Они шли рядом, и сквозь поток людей пробивались, как два камня в воде, оставляя за собой узкий след, который мгновенно зализывался. У киоска с кофе Виктор Сергеевич сделал шаг к терминалу — и вдруг железный голос из динамика сказал: «Карта не найдена. Попробуйте обновить профиль». Он покраснел, как ученик, не выучивший стих, отступил. Артём уже доставал свою карту, но учитель мягко остановил его:
— Не надо. Я не хочу кормить эту машину твоими деньгами. Мне достаточно — воды.
У фонтана они остановились. Вода билась коротко и ровно. На другом берегу сидела пара, обнимались, у обоих на шее — белые наушники «тихого общения». Ветер пригнул к воде ветку, и блики побежали по пальто Виктора Сергеевича — на бликах он был обычным, живым. Артём поймал себя на том, что ищет отражения: в воде учитель отражался; в полированном металле турникета — размывался, становился пятном. В «умной» автобусной остановке — в стекле с датчиками — его силуэт почти исчезал: оставалась только пустота, как если бы программист недописал строку.
— У вас всё в порядке? — спросил Артём. — Дом, документы?
— Документы… — повторил учитель и вновь улыбнулся этой своей ласковой, бессильной улыбкой. — Я положил их в стол — но стол, кажется, другой. Там теперь ящик, который открывается по лицу. Я смотрю — он не открывается. Выходит, лицо у меня чужое. Или ящик чужой. На почте сказали: «не можем подтвердить». В школе говорят, что меня нет в сетке, значит, ставка вакантна. Но я же… — он развёл руками. — Я же помню класс. Лица, голоса. Они мне снятся, как яркие птицы. Только утром — ни одной записи.
— Вы заходили к директору?
— Там в приёмной маленькая девочка, как часовщик, снимает и надевает улыбки на посетителей. Она сказала: «Вы, наверное, папа одиннадцатиклассника?» Я кивнул, а сам подумал — я, наверное, никто. Нехорошая мысль.
Артём молчал. Он видел не только слова, но и саму систему: как сканеры у дверей “правят” показания, как навигатор рисует маршруты поверх пустоты, как световые щиты не замечают его тени. Впервые алгоритм перестал быть для него абстракцией и превратился в повседневную физику. Почти стереть — значит научить всё вокруг не реагировать.
К ним подошёл подросток с гитарой — тот самый, из арки, где белый шум заглушал струны. Он глянул на Артёма, зацепился взглядом за учителя, нахмурился:
— Дядь, у тебя профиль глючит. Тебя не видно. Круто. Учишь?
— Учусь, — ответил Виктор Сергеевич серьёзно. — Всю жизнь.
Подросток, не получив развлечения, ушёл.
— Артём, — сказал учитель негромко, — а ты не боишься со мной идти? Сейчас же это неправильно — общаться с тем, кто…
— Кто? — спросил Артём.
— Не укладывается.
Он хотел сказать: «Нет», — но язык выбрал честное:
— Боюсь. Но сильнее — чувствую злость. Как будто нас закрывают в новой библиотеке, где все страницы — чистые, и каждый, кто помнит, объявлен нарушителем тишины.
— Тишина бывает разная, — задумчиво сказал Виктор Сергеевич. — Есть, в которой слышно. И есть — которой затыкают.
Они помолчали. В этот момент на экране городской остановки вспыхнула новость:
«Город поддержал инициативу «Белое поле»: отказ от несертифицированных источников информации сократил уровень тревоги на 23%».