Артём повернул паспорт так, чтобы на фотографии случился маленький чудесный фокус — иногда, под определённым углом, её глаза проступали на секунду, и в них было то тёплое, мудрое терпение, которое знали все его ученики. На этот раз глаза не появились. Только серое, как вода, в которой растворили немного молока.
С притихшей стойки донёсся шёпот: «Просьба гостей не фотографировать документы граждан в общественных местах. Забота о приватности — наш приоритет». Бариста сделал вид, что поправляет стопку стаканов. Робот-ассистент, проезжая мимо, поставил на их стол салфетки — две для одного человека. В отмечалке заказа напротив «Количество» светилась 1.
— Я начал забывать уроки, — вдруг сказал Виктор Сергеевич. — Не книги — нет. Книги стоят во мне, как деревья. Я начал забывать себя в них. Я читаю «Мцыри», помню каждую строчку, каждую «а», каждое «но». «Скажи мне правду: я тебя люблю» — всё там, живое. А кто это читает — никак. Как будто голос привезли без рта. Я разговариваю — а язык не находит, к кому он принадлежит. В зеркале всё на месте, а на камере — пятно. Я дрейфую. Но хуже — дыры образуются не только во мне. В словах тех, кто меня знал. Они разговаривают со мной — и пока говорят, — помнят. Потом оглядываются — и теряют. Ты видел это? Видел. — Он посмотрел на Артёма с мягкой, почти отцовской жалостью. — Тебе страшно. Мне — тоже.
Артём открыл тетрадь — уже будто рефлекс — и быстро, угловато начал записывать: «Паспорт: фото — расплывшееся, имя — «Викт□р Серге□ич». MRZ — пробелы. QR — 404. Проездной — силуэт исчезает. Фраза: «Я становлюсь дырой». Нотариус: «Роспись на что?» — Строки легли неровно: стол дрожал — или это дрожала рука. Он поставил в полях маленький чёрный квадрат — дыра. А потом — маленькое солнце. Чёрное против жёлтого в памяти у него всегда выигрывало; он впервые осознал, что можно рисовать свет, даже когда его нет.
Он ощупью нашёл взгляд учителя — как ищут в темноте выключатель.
— Это не метафора, — сказал он тихо. — То, что с вами, — не фигура речи. Не игра. Их «оптимизация» вышла за экран.
— Они всегда хотели аккуратности, — кивнул Виктор Сергеевич. — Чистой ленты. Чтоб без лишних крошек. А люди — крошат. Мы крошки. Хлеб есть — и есть крошки — иначе как понять, что ел? — Он улыбнулся вдруг совершенно детски. — Прости. Я начинаю говорить как сорок третий абзац старой колонки. Но ведь правда же?
— Правда, — сказал Артём. Слово отозвалось неприлично громко. — Значит, мы будем неаккуратными. Я буду. Я сохраню… — он запнулся, потому что «вас» звучало почти кощунственно — будто обещал сохранить вещь. — Ваши слова. Ваши «коты». Ваш «между». И вас. Насколько смогу.
Он достал телефон и снова навёл камеру, на этот раз — как на натюрморт: паспорт на белой салфетке, рядом — стакан с водой и крышка с солнцем, нарисованным баристой. Камера попыталась «очистить» поля, сгладить блики, добраться до «сущности», и в этом усердии — съела половину имени. Артём отключил автоисправление, щёлкнул в «грязном» режиме. Снял. Проверил: на фото имя ещё видно — как буквы на старом надгробии. Он отпечатал снимок на портативном маленьком принтере, который таскал на интервью для «обложек» — нелепая привычка ретромана. Машинка зажужжала, выдавила белую карточку, на которой медленно проступили серые слои.
— Бумага, — сказал он. — Её не так легко обновить.
— Её легко сжечь, — мягко напомнил учитель.
— Тогда мы будем делать копии. — Артём спрятал картинку в тетрадь. — И прятать у людей. В людях.
С улицы влетел сквозняк вместе с двумя зябкими посетителями; двери вздохнули. Над стойкой сменился баннер: «Оставайтесь на связи — только проверенный контент. Менее 1% шума. Мы фильтруем за вас». Артём почувствовал, как в животе сжался холодный комок — понимание, к какому «шуму» они отнесли учителя литературы.
— Я вернусь с вами в школу, — сказал он, — и в нотариальную контору, и в регистрацию. Пойдём по всем цепочкам. Если вас нигде «нет», то это уже новость — серьёзнее, чем все наши рекламные партнёрки. Они не хотят текст? Мы найдём форму. Хоть стенгазету на столбе. Хоть лекцию на кухне.