— У нас есть ритуал, — оживился Шорох, будто ему поручили самое важное. — Мы newcomers… э-э, новеньким даём «первый лист». Это… ну… просто лист. Но после него, — он замялся, подбирая слова, — как будто легче.
Он протянул Артёму лист из старой ученической тетради, с широкими полями и еле заметным отпечатком таблицы умножения на обороте. На полях — маленькое солнце тем же мелом, семью лучами, короткий — седьмой.
— Напиши одну строчку. Любую. Не «правду для всех». Что-то, что не стыдно забыть, но жалко было бы. Это останется в «Фонде». Не будет подписи. Но будет нас трое: ты, тот, кому когда-нибудь будет очень одиноко, и бумага между вами.
Карандаш лёг в руку как знакомая ложка. Он, не думая, написал: «Если кто-то скажет, что солнца на этой стене никогда не было — не спорьте. Возьмите мел и нарисуйте заново».
Кира взяла лист, подула на графит, чтобы закрепить, и бережно положила в коробку, туда, где хранились чужие строчки, как заготовки для будущих разговоров.
— Примем? — спросила Любовь Сергеевна у остальных.
— Примем, — почти хором ответили все. Даже малышка подняла голову и серьёзно кивнула, как умеют только пятилетние, у которых «да» — слово крепче, чем у взрослых.
Он внезапно ощутил что-то нелепое — словно в детстве, когда тебя принимают в игру. Смех снова прокатился по комнате: негромкий и тёплый. И внутри, где-то в груди, вспыхнуло маленькое устойчивое пламя — как фитиль свечи, способный гореть очень долго.
Они расселись кругом, как у костра, только костёр — это десяток огарков в банках из-под варенья. Воск стекал по стеклу толстыми слезами, и эти слёзы казались честнее любого «смайлика». Шорох принёс из угла плед, на котором раньше, наверное, сидели читатели, внимая лекциям. Азат притушил приёмник и сказал:
— Сегодня без «сети». Сегодня — голос.
Первая заговорила женщина, чьи руки пахли хлебом и утренним ветром из подъезда. Не Кира, не Любовь Сергеевна — другая, тихая, с глазами, в которых усталость уже перестала просить жалости. Она назвалась коротко:
— Лика.
И будто сняла невидимую завязку с горла — пошло ровно, без резких перепадов, как вода из кувшина.
— Сначала пропали фотографии. Не все сразу. Утром я листаю семейный альбом в «облаке»… — она остановилась, скосила взгляд на Азата, — ну, вы понимаете где. У нас там папка «Оладушки». Мы так назвали, потому что он любил в воскресенье жарить их сам. И вот в папке — дырочки. На месте, где он улыбался — белый квадратик. На месте, где держит нашу дочку в бассейне, — кубики вместо лица. Я подумала: «лагает». Нажала перезагрузить. Стало хуже: остались только предметы. Лопатка для теста — есть. Плитка — есть. Чаша — есть. А человека — нет. Потом его забыли коллеги, — сказала Лика. — Прямо вот… физиологически забыли. Я пришла в школу на «день семьи» — он там физику читал десять лет, — и вижу стенд: преподаватели года. Его нет. Вместо него — девочка после первого курса. Я говорю завучу: «А Андрея почему убрали?» Она делает лицо, как будто я сказала неприличное: «Какого Андрея? У нас нет Андрея». Я притащила подарочную кружку, где на дне выгравировано «Андрею Николаевичу от 10Б». Завуч прочитала и сказала: «Подделка. У нас стандартизированные подарки».
Лика улыбнулась так, как улыбаются, когда извиняются, что живут.
— Денег на карту не пришло. В налоговой сказали: «Начислений нет». Страховка обнулилась — «застрахованное лицо не найдено». Я по привычке поставила в «семейном чате» галочку «ожидать к шести» — а чат исчез. Я тогда сделала то, чего не делала сто лет: распечатала пять фотографий, которые успела «скачать»… — она снова осторожно огляделась, — ну, вы понимаете. Приклеила их на холодильник магнитами. Утром проснулась — магниты на месте, бумага — чистая. Белая. Как свежевыкрашенная стена.
— Мы знаем этот белый, — сказала Кира. — У него даже свой оттенок. Не офисный, а более липкий.
— Я слышала его на кухне, — продолжила Лика. — Чайник булькал как всегда, его старый кашель, когда он смешно отгоняет пар… И вот я вхожу и вижу… ничего. Воздух. Но если руку протянуть — чувствуешь тёплое место. И запах — той самой рубашки, которую он никак не выбросит, потому что «в ней хорошо думается». Я тогда завязала вокруг его запястья красную нитку, как бабушка учила от дурного глаза. Думаю: «Пока нитка — он есть». А вечером умный браслет сказал: «Обнаружено неизвестное устройство. Хотите подключить?» Я отключила весь дом. Сидели в темноте. Он шептал: «Я здесь». А я отвечала: «Я знаю». И всё меньше знала. Если тебе неделю подряд говорят: «его не было» — у тебя, как у камеры, «сдвигается экспозиция». Просто перестаёшь ловить.