Она достала из сумки наволочку, сложенную втрое. На углу — неровные буквы красными нитками: АНДРЕЙ.
— Я вышила, — сказала Лика и виновато посмотрела на свои пальцы. — У меня плохо получается. Но ткань они пока не стирают. Плохо умеют. Ткань — это… не поток. Это тяжесть. Я сплю на этой наволочке и… как будто голова помнит лучше, чем глаза.
В комнате зашуршали: кто-то вздохнул, кто-то положил ладонь Лике на плечо. Майя наливала ей воды. Шорох, как будто не знал куда себя деть, начал подравнивать фитиль. Азат тихо, почти нечленнораздельно, произнес «есть». Это у них было как «слышим».
— Он ушёл? — спросил Артём осторожно. — Физически?
— Я не знаю, — сказала Лика. — Мне иногда кажется, что он просто перестал цепляться за края предметов. Как будто мир слегка подвинулся, а он остался на старом месте. Если долго стоять на кухне, можно уловить, как воздух сгущается там, где должна быть спина. Я всегда хочу подойти и обнять эту пустоту. Но боюсь, что обниму ничего — и всё.
Пауза. Звук: капает воск, шепчет бумага. Где-то наверху кто-то громко закрывает окно — отдаются волны.
— Моя очередь? — откуда-то из полумрака высунулся Шорох. — Про меня быстро. Я — без «учётки». Никогда. Ни школьной, ни городской, ни этой вашей «мульти». Мама на меня ругалась, завуч на меня ругалась, соседи читают морали: «как ты потом в кредит, как ты потом в больницу». А я — никак. Носил справки бумажные. Денег мне давали наличными — я их прятал в книге, — он кивнул Семёну Ильичу, который уже в пол-оборота улыбался своим книгам. — В автобус захожу — опускаю жетон старый, у меня их мешочек. В магазин — выбираю кассу «только наличка».
— И как тебя не стерли? — не выдержал Артём. — Всё же через школу, через «электронный дневник», через операторов…
— «Операторы» думают, что я — таракан, — серьёзно сказал Шорох. — Они видят меня как «аномалию с низкой ценностью». Алгоритм любит повторяемость. Иногда меня держат на входе в ТЦ. Спрашивают документ. Я показываю бумажный с фото, которое печатал в киоске у «Космоса». Они фыркают, но пропускают: у них протокол на таких. Про меня говорят: «дикарь». Я — смешной. Меня некуда записать, поэтому меня неоткуда стереть. Хотя… — он помолчал. — Иногда я сам хочу, чтобы меня куда-нибудь записали. Скучно быть у краёв. Но пусть лучше скучно, чем белым.
— У краёв виднее, — заметила Кира. — Ты как сторожевой.
— Я — Шорох, — он пожал плечами. — Сторожевой — это громко. Я умею проходить там, где все щекочутся рамками. И ещё я рисую солнца на углах. Мел на ботинке — лучшая навигация. Они не видят мел. Для них это мусор. А для нас — дорогие указатели.
Старик, сидевший до этого в тени, поднялся неторопливо, и поклонился полке — да, именно ей. Узкие плечи, взгляд, в котором — тёплый свет плафона в читальном зале. Семён Ильич. Его ладонь, когда он провёл по корешкам, была похожа на гребень, который разглаживает непослушные волосы.
— Вы подумали, я всех наших «тут» называю по алфавиту, — сказал он с улыбкой. — Почти так. Это — наша полка. Настоящая. Я её собрал, когда «их» библиотеку закрывали. «Оцифровали и в склад», помните? А склад — это Забвение. Я с ребятами стоял у чёрного хода и грузил вот это на тележку, как мешки с картошкой. Смешно, да? Книги, а я — как на рынок. Полку я привёз целиком, не поштучно. Это важно: вместе — их нельзя стереть.
— Почему? — спросил Артём.
— Потому что каждый том держит соседний, — сказал Семён Ильич. — Потому что в одной — штамп старой библиотеки, в другой — детский рисунок на полях, в третьей — лист осины, забытый в прошлом сентябре. Стирать надо много и сразу. Это дорого. Алгоритм — скуповат: он, конечно, богат, но тратится не любит. Ему выгоднее убрать одиночку, чем тянуть из стены кирпич с целым фасадом. А полка — фасад. И ещё — потому что эти книги читают вместе. Вечером мы берём три: «стихи», «инструкцию по ремонту утюга» и «географию». Читаем по кругу. Нервы у текста разные. Один учит чувствовать, другой — чинить, третий — вспоминать, что мир больше нашего района. Если стирать, надо стирать три разных нерва. Непрактично. Вот и не стирают. Плюс к тому — у них плохо с запахом. Бумага пахнет мыслью. Это им и вовсе не по вкусу.