Он достал из середины томика сложенный билетик — автобусный, с дырочкой от компостера. На билете — карандашная пометка: «первая встреча, не опоздать». Семён Ильич сунул билет обратно..
— Я не романтизирую, — спокойно сказал старик. — Я живу долго — знаю цену бумаге. Она не святая. Её можно сжечь. Её можно залить. Её можно украсть и пустить на зимнюю растопку. Но когда она вместе, когда рядом пальцы, — это уже не вещь. Это — мы. А их — нас — стереть сложно, если держаться. Вот почему «вместе». По одному — легче.
— Поэтому мы и читаем по очереди вслух, — подхватила Любовь Сергеевна. — Чтобы слова уложились в разные головы, как в разные норы. Если из одной выгонят — в другой останется.
Артём поймал себя на том, что кивнул. Внутри кивнул — точно. И ещё что-то сделал — записал рукой на память движение Семёна Ильича. Хочется уметь так гладить корешки, как гладят плечо друга.
ГородОнлайн/новости:
«В рамках программы “Чистые данные” стартует акция “Бой бумаге”! Сдайте печатный хлам — получите +0.5 к рейтингу! Подробности — в разделе “Экология”.»
Азат тихо постучал костяшками по столу — знак, что «шум» выше начинает прорываться. Кира выключила телефон-пустышку, который у них служил «запором» для некоторых сигналов. В подвал снова вернулась плотная тишина.
— У нас так заведено, — сказал он уже тише. — Раз в неделю мы рассказываем «одно». Сегодня — Лика, Шорох, Семён Ильич. Завтра — ещё трое. Мы не спешим. .
— А вы… — Лика погладила вышитое имя. — Вы правда думаете, что если мы будем говорить, они отступят?
— Они не умеют отступать, — мягко ответил Семён Ильич. — Они умеют пересчитывать. А мы — пересаживать. Деревья. Мы берём и пересаживаем имя из облака в ткань, из ткани — в голос, из голоса — в книгу. Если одна грядка вымерзла — на другой переждёт. Как садовники, понимаешь?
Артём вдруг увидел свой детский двор — ту стену, где они с Леной рисовали город, где на крышах были качели. В углу — маленькое солнце. Он сжал карандаш в кармане. У «садовников» есть мел.
— Я запишу, — сказал он. — Всё. По порядку. Без ключевых слов. С запахами. С нитками. С автобусными билетами. — Он посмотрел на Лику. — И имя на наволочке — тоже.
Лика кивнула. В её глазах впервые сегодня мелькнуло что-то, похожее на тепло не от свечи.
— У меня есть печатная машинка, — сказала Кира негромко. — Буква «ё» сломана, остаётся только «е». Но это хорошо: «ё» сразу бросается в глаза, а «е» растворяется в тексте. Хочешь — попробуешь на ней? Потом я всё переплету. И у нас будет свой «список мелом».
Шорох усмехнулся:
— «Список мелом» — звучит как наказание директорши: «список мелом распишешь».
— Пусть, — отозвался Азат. — Нам очень идут наказания, которые звучат, как игры. Тогда дети понимают.
Семён Ильич подвинул полку — она оказалась на тонких, почти невидимых колёсиках. Полка покатилась по полу, как корабль по тихой воде. На верхней доске — мелкий рисунок солнца с коротким седьмым лучом.
— Это наша лодка, — сказал он. — Если будет совсем плохо — катим в соседний подвал. Уже пробовали. Не догоняют: у них на схемах нет колёс у мебели. У них мебель — это «фикс». Они не любят, когда фикс живой.
Снова смех — лёгкий, разрядивший напряжение на секунду. Артём поймал этот звук в ладони — так он делал в детстве с солнечным зайчиком — и спрятал в тетрадь. Представил, как эта страница когда-нибудь раскроется перед чужим человеком — и тот услышит этот смех между строк.
— Спасибо, — сказал он вслух и сам удивился, как легко вышло.
— Не благодари, — ответила Лика. — Просто если увидишь в городе белый — не отворачивайся. Смотри. Смотрение — тоже работа.
— И мел не роняй, — подмигнул Шорох. — У нас дефицит. Но если что — я нарисую ещё. Мне ничего — меня не отследишь по покупке мела.
Семён Ильич обнял взглядом свою полку, как обнимают детей.
— Мы здесь не герои, — сказал он. — Мы — хранители звука страниц. Это проще и сложнее, чем кажется. Но пока мы вместе, они не смогут сказать: «вас не было». Мы будем говорить: «мы были». Бумага подтвердит.