Кира кивнула почти незаметно, как отщелкнула невидимую защёлку.
— Теперь три её глагола, — сказал Семён Ильич. — Не прилагательных — глагола.
— «Дорисовывала», даже если никто не просил. «Упрямилась», когда видела фальшь. «Слушала». По-настоящему, целиком.
— И символ, — подсказал Шорох, улыбаясь: он уже знал, что услышит. — Один. Быстро!
— Солнце, — сказал Артём. — Маленькое, в углу. Седьмой луч — всегда короче.
Семён Ильич посмотрел на верхнюю доску своей полки, где было выведено именно такое солнце. Его улыбка стала шире.
— Записывай, — сказал он, подвигая к Артёму плотный блокнот в серой обложке. — Это наши «формуляры». Не официальные, не библиотечные — человеческие. Бумажная карточка памяти. У каждого, кто исчез, есть такой лист: имя — если оно ещё помнится; если нет — символ. Дата последнего «вместе». Запахи. Глаголы. Ты заполнить должен за Лену. И… — он помедлил, — за своего учителя тоже. Только просьба: пока он держится на краю — не ходи по инстанциям. Ты лишь ускоришь. Система любит, когда её зовут по имени. Она откликается — и из вежливости заканчивает то, что начала.
— Я понял, — сказал Артём. — Я просто… — он сглотнул, — я уже пытался сфотографировать его, а камера не видит. Тогда я нарисовал. Тоже выйдет «формуляр»?
— Рисунок — больше, чем фотография, — отозвался Семён Ильич. — Фото — это их математика. Линия — наша. Принеси и положим рядом с листом. Мы ещё на машинке сделаем копию, — он оглянулся на Киру, — у нас «е» вместо «ё», но это даже символично.
— Да, — сказала Кира. — Алгоритм видит «ё» как редкость и маркер. Мы его лишаем удовольствия. Пусть ему мерещится шум.
Лика, всё это время сжимавшая в пальцах вышитую наволочку, осторожно придвинула её к Артёму:
— Можешь потрогать. Это… — она замялась, — это как рукопожатие. Мы тут обычно руками здороваемся не при первом знакомстве, а при первом истинном слове. По-моему, ты его сказал.
Ткань была тёплой. На углу неровными буквами: АНДРЕЙ. Артём провёл по вышивке ногтем. Нитка упрямо царапнула.
— Мы не ищем, — повторил Азат уже как формулу. — Мы сохраняем. И у нас для этого есть простые инструменты: ткань, графит, клей, типографская краска, дыхание. Если хочешь быть с нами — принимай этот набор. Не беги к репортёрам и рейтинговым «помощникам». Не тащи сюда микрофоны. Приводи слова.
— У нас есть «заповеди», — вставил Шорох, которому нравилось все облекать в короткие правила. — Первая: «Не спорь с алгоритмом на его языке». Вторая: «Не делай из боли контент». Третья: «Не ускоряй». Четвёртая: «Не хвастайся памятью». Пятая: — он глянул на Семёна Ильича, — «Всегда читай вслух тому, о ком пишешь». Ну и шестая: «Мел — не бросай».
— Седьмая: «Вместе — тяжелее стереть», — тихо добавила Лика.
— Восьмая: «Оставляй на улицах маленькие солнца», — сказал Артём, и группа улыбнулась: у каждого была своя любимая заповедь.
Кира придвинулась ближе, посмотрела на Артёма из-под тени ресниц:
— Скажи честно: ты хочешь их — раскрыть? Найти кукловодов? Написать «бомбу»?
Он молчал секунду. Опыт учил отвечать быстро; новый воздух учил отвечать верно.
— Я хочу понять, — сказал он. — Если есть лицо — увидеть. Если нет — назвать отсутствие. Но сегодня здесь я понял главное: борьба не за возвращение. Борьба — за то, чтобы не забыть. Чтобы у белого не было последнего слова.
— Не у белого, — поправил Семён Ильич. — У тишины. Тишина бывает злой и бывает ясной. Мы оставляем вторую. Первую — глушим шёпотом страниц.
Азат протянул Артёму коробочку, похожую на сберкнижку:
— Это наш «ящик Фарадея для души», — усмехнулся он. — Шучу. Просто жестяная коробка, где мы держим чужие голоса — записки, огрызки, обрывки. У тебя есть что-нибудь от Лены? Бумажное?
Артём в ответ вытянул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. На нём — детское, неровное солнце. Точно такое, какое когда-то Лена дорисовала в их дворе в самый угол — на прощание перед серой краской. Он носил этот лист с первого вечера у старой стены — как оберег.