Говоря всё это я отчетливо поняла причину своих панических атак: недоверие к миру, и прежде всего к своему истинному «я». Тревога - это подавленнная энергия, подавляемая мной долгие годы. Плата за игнорирование истинных желаний, в угоду обществу и навязанным ценностям.
Как только я признала это внутри себя, лабиринт начал наполнять меня невиданной силой. Руны вновь засветились на моём теле, кожа горела, а поток силы устремился к кристаллам лабиринта, смешиваясь с ними и гармонизируя всё пространство вокруг. Я слышала этот величественный организм, а он понимал меня и с удовольствием разговаривал. Т как тогда, в самолёте, я интуитивно начала договариваться с лабиринтом.
Я протянула руку Эйше. Та медленно, неверяще, взяла её. Пальцы девушки были ледяными. Я начала вливать в неё энергию, которую передавали мне мерцающие волны света. Эйша облегчённо вздохнула и погладила свой живот. Восстановив её силы, я подошла к подороекции Эйдоса. Голограмма дрогнула и поплыла вперёд, обретая чёткие контуры. Затем я взяла за руку Филлипа и проделала всё тоже самое.
Ребята облегчённо дышали, не веря своему состоянию. Мы снова пустились в путь, шаг за шагом приближаясь к разгадке самого древнего секрета мира - Зеркала и его алгоритмов. Кристаллы вокруг словно танцевали свой невидимый танец силы. Их пение стало пронзительнее и радостнее. Свет больше не слепил глаза.
Впереди замаячил тупик. Гладкая, отполированная до зеркального блеска стена, в которой отражались наши лица.
Кристалл Эйши вспыхнул в последний раз, и, неожиданно, погас.
- Это значит, что мы на месте! - констатировала она.
Не верилось в успех! Повисла тишина, густая, звенящая, победоносная. Мы выиграли!
Внезапно, Эйдос словно под гипнозом, развернулся к стене. Его проекция замерла. И стала… меняться. Растекаться. Переставать быть чем-то узнаваемым. Он превращался в сияние. В чистый, безформенный свет. Его поглощала стена, и на ней проявлялись какие-то символы. Я кричала и ловила руками последние крохи таящей сущности энома.
- Нет! Эйдос, нет! - вопила я на всю пещеру.
Но он даже не обернулся, продолжая растворяться в стене. Свет бил в гладкую поверхность кристаллов лабиринта, мягко отражаясь от них голубыми всполохами, как свет Эйшиного кристалла, но в тысячу раз более мощный. Стена впитала последние блики Эйдоса, как губка, а затем по её поверхности побежали трещины. Светящиеся, живые, складывающиеся то в причудливые узоры, то в руны, то в карту звёздного неба.
Закончив свой магический танец, плита превратилась в портал. Стала вратами в белую высокотехнологичную лабораторию.
Вот только его больше не было рядом.
На том месте, где только что мерцал Эйдос, осталась лишь лёгкая дымка неона, медленно рассеивающаяся в звонком воздухе.
Мы смотрели на светящиеся врата. На победу, купленную ценой его исчезновения.
Мне было настолько больно и пусто, что я даже не могла плакать. Лишь только тихий, прерывистый шёпот сорвался с моих губ:
- Я найду тебя, Эйди! Даже если мне опять понадобиться ждать сотни тысяч лет.
Глава 29: Тело Эйдоса
Света.
Свет лаборатории ослеплял меня. Я стояла, вцепившись в стену, где только что мерцала голограмма Эйдоса. Но, мои пальцы сжимали пустоту. Не осталось совсем ничего. Внутри была такая же ледяная, зияющая дыра, как все вместе взятые ущелья и обрывы гор на нашей планете.
«Я найду тебя…» - мои же слова эхом отдавались в оглушённом сознании. Глупое, детское обещание, брошенное в лицо безразличной вселенной. Что я могла? Я даже не знала, куда он исчез. Растворился. Стал частью этой чёртовой стены. Как я могу отыскать то, что стало светом?
- Док… - тяжёлая рука Фила легла мне на плечо. Его голос был непривычно тихим, приглушённым. - Дыши, Свет. Дыши.
Но у меня не получалось. Воздух словно застыл в лёгких колючим комом. Я смотрела на сияющий портал. На эти врата, которые, казалось, он нам открыл ценой собственного существования. Победа, но какая? Что я выиграла? Право войти в пустоту? Сценарий тысячелетней давности повторялся.
Эйша уже стояла у входа, поза была напряжённой, готовой к бою. Но даже её железная воля дала трещину. Она обернулась, и в её глазах я увидела не торжество, а тяжёлую, взрослую скорбь.