Я сделал хмурый вид, но его взгляд, острый как клинок, вырвал из меня правду: он видел, как мои пальцы дрожали, касаясь её волос. Отнес её в гостевую комнату, не удержавшись, погладил прядь — мягкую, как шелк. «Точно из родовитых», — подумал я, представляя, как она сбежала из высоких палат, спасаясь от брака со стариком, чьи руки пахнут смертью.
Тобиас всё это наблюдал. Подняв на него взор, я увидел в его глазах бурю: восхищение, ревность, жажду.
— Вечереет, — бросил я, — возвращайся в лабораторию. Проследи, чтобы никаких следов не осталось. Скоро нам выдвигаться. Костер инквизиции никого не щадит. А с таким экземпляром… — я кивнул на Леру, — он мне обеспечен.
Он ушел, но в его спине читалось неповиновение. Я остался охранять её, эту чарующую загадку, чьи сны, наверное, полны железных птиц и говорящих шкатулок, о которых шептала старая Зоя. Та, что учила меня «праславянскому» языку, прежде чем её кости обратились в пепел в костре инквизиции. «А что, если это вовсе не сказки?» — прошептал я, глядя, как тени Леры танцуют на стене, словно призраки будущего. Что, если старая Зоя не была ведьмой или сумасшедшей?
Эта ночь будет долгой. А завтра… Завтра начнется новый день, где я буду сражаться за её жизнь, свою душу и тайны, которые лучше бы остались погребенными.
Глава 6. Побег от инквизиции
Проснулась от щекотки на кончике носа — нежной, как прикосновение призрака. Открыла глаза, и мотылек, касается ресниц крылом, оставляя на коже росу, пахнущую звездной пылью. Его серебряный блеск мерцает, как лезвие ножа во тьме — красивое, но готовое исчезнуть в любой миг. Крылья переливается синевой и жемчугом, будто он выпорхнул из старой сказки, которую забыли рассказать.
Где я? Спросила я себя, пока память возвращалась обрывками острыми, как осколки стекла: крики, от которых кровь стынет в жилах, превращаясь в ледяные иглы; топор, сверкающий на солнце, словно усмешка демона; бег сквозь чащу, где ветви царапают лицо, словно мертвые пальцы, жаждущие утащить в бездну. И… он. Тот, с глазами, как осенний шторм — серо-синими, бурлящими, с золотыми прожилками, будто молнии, застывшие во взгляде. В них читалось что-то невыносимое: ярость, сплетенная с болью, словно он сам не знал, схватиться за меч или сжать мою руку.
Пытаюсь сесть, но голова гудит, будто внутри заперли рой шершней. Всё же мне удалось, солома под матрасом зашептала, словно сотня мертвых языков. Воздух был густ от запаха полыни и чего-то металлического — крови? Алхимического эликсира?
Черт, что он мне дал? Горло пересохло, как пустыня, язык прилип к нёбу, словно обожженный раскаленным железом. Осматриваю комнату: стены из грубых бревен, покрытых трещинами, будто испещренных древними рунами, которые шептали о войнах и заговорах. В углу, на полу, валялись обрывки пергамента с выцветшими чернилами — может, списки трав или проклятия? Стол, иссеченный ножами, будто здесь решали судьбы ударами клинка; кувшин с облупившейся глазурью, напоминающий лицо старухи, пережившей все беды мира. Над столом висела связка сушеных трав: полынь, зверобой, крапива. Их горький аромат смешивался с запахом тлена, словно здесь когда-то хоронили надежды. Это не сон? Щипаю себя — боль вспыхнула, как ожог крапивой. Значит, правда.
Дверь скрипнула, застонав, будто нехотя открывая тайну. Входит он — высокий, в плаще, пропитанном дождем и полынью, подбитом мехом лисы, но потрепанным. На поясе — кинжал с рукоятью из черного дерева, украшенной руной Альгиз, словно талисман против зла. Когда он двигался, под плащом звенела стальная броня — пластины, скреплённые, как чешуя дракона, стальная паутина, сплетенная для защиты от стрел и сомнений. Его сапоги, грубые, с подковами, оставляли на полу следы, похожие на раны. В руках чаша, пар из которой клубится, как духи забытых предков. Его тень, длинная и острая, будто клинок, падает на пол, отделяя меня от света.
— Пей, — говорит он по-русски, голос низкий, как гул подземного толчка. Каждое слово — удар молота по наковальне. — От головы поможет.
Голос вибрирует в груди, заставляя сердце биться в ритм его шагам. Беру чашу, краем глаза ловлю, как его пальцы сжались при касании — будто между нами проскочила искра из иного мира.
— Ты видела сны? — спросил он, и каждый звук его голоса оседал на коже мурашками. — Здесь сны часто становятся ключами. Или ловушками.
Отвар обжигает губы, горький, с мятой, которая холодит, как поцелуй зимы.
— Так кто же ты? — он садится напротив, скамья скрипит под его весом. Взгляд скользит по моим спутанным волосам, задерживается на рубашке Тобиаса, слишком широкой, обнажающей ключицу.