«Откуда? Из будущего, где самолеты рвут небо, а свет рождается от прикосновения к стеклу». Но как сказать это тому, для кого самолет — миф, а электричество — дьявольская магия? Вижу, как его глаза сужаются, пальцы непроизвольно тянутся к рукояти кинжала за поясом.
— Из далека, — бормочу, пряча лицо в чаше. Керамика холодна, как надгробие. — Из очень далекого места, куда ты не сможешь попасть.
— Расскажешь, когда доверишься, — сказал Ян. — Ты спала всю ночь и день. Нам пора уходить, тебя ищут. Но вернут ли живой — не знаю.
Он хмурится, морщины на лбу становятся глубже, будто он читает невидимые письмена на моей коже. Встает, плащ шуршит, словно шипит змея, и подходит так близко, что чувствую его дыхание — теплое, с горьким оттенком полыни. Его тень накрывает меня, как саван, выжимая воздух из легких.
— Я хочу, чтобы ты мне доверяла, — его голос становится тихим и спокойным. — Я не причиню тебе зла, не бойся меня.
Связка зверобоя над столом внезапно качнулась, хотя ветра не было. Между стеблями мелькнула тень — тонкая, как паутина.
— Učitel (учитель), — его голос хриплый, как скрип висельной веревки. — Inkvizitoři na vesnici. Hledají čarodějnici, která přišla z ničeho. Rozloučil jsem se s matkou. Jdu s tebou. (Инквизиторы в деревне. Они ищут ведьму, которая пришла из неоткуда. Я попрощался со своей матерью. Я иду с тобой).
— Вот и по твою душу пожаловали, — хитро улыбаясь, сказал Ян.
Лекарь отпускает мою руку, будто коснулся раскаленного металла, лицо застывает, как маска, но в уголке губ дрожит тень — страх? Сомнение?
— Собирайся, — бросает он, накидывая плащ мне на плечи, пропитанный дымом и тайной. — Будем спасать «ведьму».
Это я?! Максимум, что я могу — испортить зелье, забыв выключить плиту.
Тобиас, разворачивая мешок с провизией, чтобы проверить, всё ли взял, не заметил, как сушеная крапива у его ног превратилась в пепел. Ян резко сжал его плечо:
— Nesahej na to. Je to varován (Не трогай. Это предупреждение).
— От кого? — прошептала я, даже не замечая, что стала понимать его.
— Od následovníků (От последователей).
Гуськом друг за другом мы выходим из дома Яна. Ян делает какие-то манипуляции с дверью, и засов защелкивается.
— Znám jeden dům, kde si můžeme odsedět až do noci. (Я знаю один дом, где мы можем отсидеться до ночи) – сказал Тобиас, улыбаясь мне во все свои 32 зуба. Кажется, у него было прекрасное настроение.
— Veď, můj učedník. (Веди, мой ученик.) — с оживлением произнес Ян, будто не мою душу спасал, а в парке с собакой поиграть.
Весь день мы провели в комнате, похожей на чердак в доме пожилых людей, тихих и спокойных. Раньше, видимо, богатых, но теперь этот чердак им за ненадобностью. На чердаке были кровати. Из объяснений Тобиаса, которые я немного начала понимать, а он очень старался, я поняла, что мы находимся в комнате, где когда-то держали слуг. Ко мне постепенно начала возвращаться моя память на даты, и так такого рабства уже как 5 веков тут нет, в 1552 году в Праге не было рабов в традиционном смысле, однако сохранялись формы принудительного труда, характерные для крепостного права. Прямое рабство, как массовое явление, осталось в прошлом — в эпоху раннего Средневековья. Но всё же… Не хотела бы я тут жить. Дикие нравы. А, ну да, я же тут не живу, я просто мимо проходящая. Надо бы вернуться домой. Только как? Надо бы уже подкрепиться, на сытый желудок и думается легче.
Тобиас достал из холщового мешка, грубого, как кора — сухари, черствые, будто выпеченные в прошлом веке; зерно, перемешанное с пылью; вяленое мясо, жесткое, как кожа дракона. Сыр, завернутый в вощеную ткань, пах кислым молоком, а сало блестело жиром, как смола. В углу мешка — горсть сухофруктов, сморщенных, как лица ведьм. Бурдюк с уксусом обжег пальцы — жидкость внутри шипела, будто живая. Я смотрела на это изобилие в растерянности. А Тобиас улыбался и ждал, когда я начну всё это есть.
— Rozhodl ses nakrmit Leru? (Ты решил откормить Леру?) – с насмешкой в голосе спросил Ян.
— Mistře, je velmi hubená. I když krásná. Potřebuje sílu, aby nás mohla sledovat. (Учитель, она очень тощая. Хоть и красивая. Ей надо силы, чтобы успевать за нами.) – застенчиво опуская глаза, начал оправдываться Тобиас.
— Máš pravdu, potřebuje sílu...Ale ne nadváhu. Bude to mít s ním těžké. (Ты прав, силы ей нужны...Но не лишний вес. Ей с ним будет тяжело.)
— Я вообще-то тут. И всё понимаю. — надулась я. Веду себя, как девчонка. Но меня такой заботой обложили, грех не воспользоваться.
— Měli bychom koně (Нам бы лошадей).
— Bude to těžké, mistře. Pokusím se něco najít. (Это будет сложно, учитель. Я постараюсь, что-нибудь найти).