С этими словами, Тобиас встал, улыбнулся мне и вышел в дверь, крадясь тихонько, чтобы его не услышали.
Мы выщли под вой совы — вернее, под условный сигнал Тобиаса.
Тобиас нас ждал за углом с двумя лошадьми. Тобиас хотел взять меня к себе на лошадь, но Ян посмотрел так на него, что тот чуть не отдал свою лошадь мне, а сам собрался идти пешком.
Когда Тобиас помогал мне сесть на лошадь Яна, его пальцы дрожали. Он намеренно замедлил шаг, чтобы коснуться моей талии на секунду дольше. Ян наблюдал из-под капюшона, лицо непроницаемо, но клинок на его поясе звенел — тихо, как ревность.
— Učitel (Учитель), — голос Тобиаса сорвался, когда он протянул мне яблоко, — možná zůstaneme a zkusíme se domluvit…(может, мы останемся, попробуем договориться с...)
— Nedohodneme se (Не договоримся), — перебил Ян, отбирая плод. Чему я была очень разочарована. Его мизинчик скользнул по моей руке.
Не проехав и квартала, слышим крики:
— Čarodějnice! Čarodějnice! Zachraňují ji. Nenechte je ji zachránit. Očarovala je. (Ведьма! Ведьма! Её спасают. Не дайте им её спасти. Она их заколдовала.)
Ян припустил лошадь. В голове у меня заиграла песня из к/ф "Неуловимые мстители":
И нет нам покоя, -
гори, но живи!
Погоня,
погоня,
погоня,
погоня
в горячей крови.
Ветер хлестал меня по лицу, вырывая слезы, вплетая волосы в свои невидимые сети. Звезды — ослепительные, ядовитые, будто насмехаются: «Ты думала, время линейно?» Алхимик-лекарь позади меня, его плащ окутал меня сохраняя тепло, между нами.
— Куда мы? — спрашиваю, надеясь, что он скажет, что уже приехали. Ноги онемели, спина затекла.
— Туда, где нас не достанут, — отвечает он, и в голосе слышится не надежда, а вызов — брошенный звездам, судьбе, самому времени.
Или туда, где мое будущее растворится в его прошлом, — думая об этом в кромешной тьме, где страх смешался со странным теплом от его прикосновения. Оно жгло, как клеймо, словно метка, связывающая наши миры.
Глава 7. Хижина у Тынского храма
В избе, на краю неизвестной мне деревни, где воздух был густ от смолы, сочащейся из потрескавшихся балок, и терпкого аромата старых книг — смеси воска, пыли и тайн, запечатанных в пергаменте, — мы оказались на рассвете. Сквозь запотевшее стекло оконца пробивался сизый свет утра, окрашивая стены в оттенки свинца и янтаря. Трещины на них, подобно жилам древних исполинов, тянулись к потолку, где сушились пучки полыни и зверобоя, наполняя пространство горьковатым дымком. Половицы скрипели под ногами, словно вторили жалобному стону ветра за стенами, а где-то вдали, за пределами этой укрытой временем хижины, глухо гудели колокола Тынского храма, будто монахи начинали первую молитву.
— Это временная наша обитель, — проговорил Ян, раздвигая занавесь из грубой льняной ткани, за которой виднелась дверь в спальню. Его голос, глуховатый от усталости, всё же звучал вдохновенно, будто он сам верил, что эти стены могут укрыть от бурь и времени. — Располагайся в большой спальне, а мы с Тобиасом в соседней комнате будем.
Спальня встретила меня теплом приглушенных тонов: выцветшее покрывало на кровати, расшитое нитями, поблекшими от лет, еще хранило следы узоров — виноградные лозы и звезды, вплетенные чьими-то терпеливыми пальцами. На подоконнике, под слоем пыли, тускло поблескивал глиняный кувшин с засохшими стеблями лаванды — их горьковатый аромат смешивался с запахом воска от оплывшей свечи в железном подсвечнике. В углу стоял ткацкий станок; его деревянные брусья опутала паутина, а на челноке, будто брошенном в спешке, застыла нить, покрытая инеем времени. Чувствовалась женская рука — в аккуратных стежках на шторах, в кружевной салфетке на дубовом сундуке, — но воздух здесь был сперт, как в склепе. Пыль танцевала в луче света, пробивавшемся сквозь щель ставней, и я поняла: в этой избе давно не жили.
Тобиас, тем временем, склонился над камином в общей горнице. Его тень плясала на стене, повторяя движения рук: парнишка ловко подбросил в котелок горсть ячменя, потом натер корень петрушки, бросил в кипящую воду кусок копченого сала. Запах дымного жира, тмина и дикого чеснока заполнил комнату. Хоть ему всего шестнадцать, движения его были точны — он давно усвоил, как растопить ледяную воду из колодца, как раздуть тлеющие угли, как не дать хлебу заплесневеть в сыром погребе. Ян, уходя, бросил на стол связку заячьих пут — позвякивающих железных колец — и исчез в рассветной дымке, чтобы проверить силки в ближнем лесу. «Сколько мы тут пробудем, не знаю, — сказал он на прощание, поправляя кожаную сумку через плечо. — Но питаться нам чем-то надо».