Я сидела на краю кровати, вжав ладони в колени, и пыталась осмыслить это убранство. Резной шкаф с дверцей, приоткрытой, словно в нём застыл чей-то вздох; икона Богоматери с потрескавшимся золотом нимба; кожаный переплет молитвенника на тумбе — всё это граничило с безумием. Но самым странным были буквы. На раскрытой странице книги, что лежала рядом, чернели закорючки, усеянные точками и завитками, будто капли чернил ожили и поползли по пергаменту. Речь я понимала — странным образом слова Яна и Тобиаса обретали смысл в моей голове, — но написанное оставалось шифром. «Как вернуться?» — прошептала я, и в ответ где-то заскрипела мышь под полом, а ветер в трубе завыл, словно насмехаясь.
За окном, над крышами Праги, поднималось солнце. Где-то загрохотали плоты, сплавляемые к рынку, закричали чайки, и запах дыма из сотен печных труб пополз над городом. Но здесь, в избе, время сжималось в плотный клубок. Даже звуки казались приглушенными: тиканье часов с маятником-крестом, шипение варева в котле, шелест моих пальцев, бессильно скользящих по чужим буквам.
«Это не сон, — твердила я себе, ощущая шершавость льняной простыни под ладонью. — Это ловушка. Или дверь».
Тобиас постучал в дверь и заглянул своей милой мордочкой. Его лицо, обветренное и веснушчатое, светилось наивной гордостью. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь закопченное стекло, окрашивали его рыжие волосы в медные отсветы.
— Я приготовил покушать вам, — сказал он. — Учитель велел вас покормить.
Я кивнула, но в голове крутилось одно: алфавит здесь был иным. И если я не научусь читать эти «закорючки», ключ к возвращению останется спрятан — в книгах, в письмах, в тайнах этой хижины, где даже тени на стенах шепчутся на забытом языке...
В горнице было тепло и уютно. Огонь в камине лизал поленья, выпекая из них золотые искры, а дымок от смолы струился к потолку, смешиваясь с запахом сушеных яблок, висящих гирляндами на балке. На столе, рядом с миской, лежал черствый хлеб, нарезанный неровными ломтями, и кусок сыра, покрытый сизыми прожилками плесени — видимо, сбереженный для особых случаев.
— А Ян когда вернется? — спросила я.
Тобиас, помешивая свою похлебку железной ложкой, резко повернулся. Пламя камина выхватывало из полумрака его веснушки, сдвинутые в гримасу, будто даже лицо его протестовало против моего вопроса.
— Не должен долго отсутствовать, — пробурчал он, и в его голосе прорвалась ревность, острая, как запах уксуса в рассоле. — Учитель сказал, что вы из благородных девиц. Понимаю, вам всё тут ново. И вы боитесь. Но я смогу вас защитить! — Он выпрямился, ударив ложкой о край котла, и медная посудина глухо загудела, словно вторя его юношескому пылу. Капля похлебки брызнула на каменный пол.
Я улыбнулась, наблюдая, как искры из камина танцуют в его взъерошенных волосах, словно вплетая в них крошечные звезды. Бесстрашный мальчик.
— Чей это дом, Тобиас? — спросила я, указывая на дверной косяк, где ножом было вырезано пять крестов — может, отметины дней, а может, оберег. Резьба потемнела от времени, и в бороздках застыли капли смолы, будто слезы.
Он замер. Даже костёр затрещал тише, будто прислушиваясь. Воздух наполнился гулом тишины, прерываемым лишь потрескиванием углей.
— Этот дом принадлежал Зое, — прошептал он, будто имя могло разбудить пепел. — Сумасшедшей старухе, что рассказывала удивительные сказки. Осенью её сожгли на площади за ведьмовство.
Ветер ворвался в трубу, завыв гнусаво, и где-то на чердаке заскреблось, словно крысы тащили невидимую ношу. Тобиас продолжал, глядя в огонь, как в гипнотизирующий глаз: — Зоя научила учителя своему языку, на котором вы говорите. Говорила, будто буквы — это мосты между мирами. Учитель дорожил ею, но... — Голос сорвался, словно оборвалась струна. — Не успел.
Тут хлопнула дверь, впустив вихрь морозного воздуха. Ян встал на пороге, засыпанный снежной пылью, с инеем в волосах, сковавшим их в серебряные нити, и застывшей кровью на рукаве, похожей на ржавые пятна. За ним потянулся запах сосновой хвои и железа — запах ловушек и зимнего леса. В руках он держал двух зайцев, их стеклянные глаза отражали пламя, превращаясь на миг в крошечные зеркала.
— Ты ранена? — вырвалось у меня, хотя я знала ответ.
Он бросил добычу на стол, и тушки глухо шлепнулись о дубовую доску, оставив на ней кровавые росчерки.
— Не моя кровь, — коротко ответил Ян, снимая плащ и проходя к столу, где его плащ оставил мокрый след, словно след призрака.