Тобиас тут же сунул ему в руки миску, переполненную до краев, но Ян лишь кивнул и взялся за ложку. Мы ели в молчаливом напряжении, и звук ложек, стучащих о глину, казался громче колокольного звона. Ян переводил взгляд с меня на Тобиаса, Тобиас — с меня на Яна. Я почувствовала себя меж двух огней. Как в треугольнике, где каждый угол — клинок.
Воздух густел от невысказанного. Тобиас нервно крошил хлеб, рассыпая крошки, как символы неразгаданного алфавита. Ян же методично жевал, его глаза, цвета промерзшей земли, изучали меня, будто древний манускрипт. А за окном, в сумеречной синеве, завыл ветер, и где-то в переулке зазвенели колокольчики — может, монахи-францисканцы шли с вечерней молитвой, а может, это звенели ледяные иглы, падающие с крыш.
Но здесь, за столом, время сплелось в тугой узел. Даже тени от свечи, колеблющиеся на стене, казались фигурами немого спектакля: два темных силуэта — высокий и низкий — тянулись к третьей, моей, как щупальца. И я поняла: чтобы выжить, придется научиться читать не только буквы, но и их молчание.
Глава 8. Тобиас.
Два дня в избе стали игрой в молчание. Ян исчезал в лесу, возвращаясь с исцарапанными руками, будто рвал колючую завесу между мирами. Дни в хижине текли, словно густая смола — медленно, клейко, оставляя в душах отпечатки невысказанного. На третий день Лера попросила научить её чтению. И это стало переломным моментом в нашем молчании.
Буквы, похожие на сплетение корней, оживали под пальцами Яна, когда он склонялся над пергаментами, объясняя ей тайны языка. Его дыхание смешивалось с запахом ладана, витавшим над старыми фолиантами, а пальцы, шершавые от лука и стали, водили по строчкам с неожиданной нежностью. Я наблюдал за ними из-за приоткрытой двери, сжимая в кулаке нож для разделки дичи. Каждый смех Леры, каждый её вопрос, обращённый к Яну, прожигал меня изнутри, как кислота.
— Вот здесь, — Ян притянул книгу ближе, и их плечи соприкоснулись. — Это не просто буквы. Каждая линия — путь. Если соединить их в правильном порядке...
— Они становятся мостами, — закончила Лера со смехом в голосе. Ян улыбнулся — редкой, тёплой улыбкой, от которой я сглотнул ком в горле. Я помню, как сам когда-то сидел на этом табурете, дрожа от восторга, когда учитель впервые показал мне азбуку. Теперь моё место заняла она — девушка благородных кровей с чужим акцентом и глазами, в которых мерцали целые галактики. Я замер у окна, наблюдая, как Лера смеётся над шуткой Яна — тихой, как шелест страниц, но от этого ещё более интимной. Мои пальцы впились в подоконник, оставляя на инее следы, похожие на птичьи когти. Ревность пульсировала в висках, но я не мог понять — к кому. К ней, которая смотрела на Яна так, будто он выкован из звёздного света? Или к нему, учителю, чьи редкие улыбки теперь доставались только Лере?
Быт наш был соткан из мелких ритуалов. Утром я растапливал печь, Лера собирала снег в медный таз, а Ян уходил в лес, возвращаясь с добычей и синяками под глазами — словно лес отнимал у него частицу жизни за каждую тушку. Вечерами мы сидели у камина, где Лера медленно выводила пером символы, похожие на птичьи следы, а я чинил капканы, нарочито громко брякая железом. Иногда я ловил на себе её взгляд — виноватый, словно она понимала, что ранит меня, — и тогда злость превращалась в стыд.
Вчера, когда Лера попросила помочь развесить промокшие простыни на чердаке, я весь вечер носил в кармане сушёную ромашку — хотел подарить, но струсил. А сегодня, когда Ян объяснял ей руны, я нарочно уронил котелок. Глупо. Унизительно. Но как иначе?
На шестой день, когда Ян отправился в деревню за солью, я полез на чердак — туда, где под балкой с высушенной белладонной висела клетка с чучелом ворона. Среди сундуков с травами, пахнущими забвением, я нашёл шкатулку, инкрустированную костью. Внутри, под слоем тлена, лежал свиток с печатью из чёрного воска:
«Когда небо разорвёт покров на криках звёзд, Женщина явится, рождённая грядущим сокрытым. Часть, отнятая у мужчины — не кровь, не плоть, но дух — Прорастит имя его во чреве Времени.».
— Ты сегодня молчишь, как рыба в мороз, — Лера стояла в проёме, за спиной у неё вились снежинки. Она протягивала мне чашку с настоем из шиповника. Её рукава были закатаны, обнажая тонкие запястья с синими прожилками — будто карту рек из иного мира. Я судорожно сунул свиток за пазуху.
— Не о чём говорить, — буркнул я, но взял чашку, обжигая пальцы. Настой пах мёдом. Её добавкой.
— Ян говорит, ты лучше всех читаешь следы зверей. Научишь?
Я вздрогнул. Учитель обсуждал меня с ней? Хвалил? Гордость вспыхнула.