Той ночью я развернул свиток перед камином. Слова пульсировали в такт скрипу кровати Леры за стеной: «Женщина явится, рождённая грядущим...» Я представил, как отдаю свиток Яну, получая похвалу, или Лере, завоёвывая её доверие. Но в обоих сценариях оставался тенью. Поэтому я решил его сжечь.
— Ты что делаешь?! — Ян вырвал пергамент из моих рук. — Где ты это взял? — Его глаза расширились.
— На чердаке, — пробормотал я.
— Тобиас, это гениально. У тебя дар ищейки.
От его слов стало тепло. Я был счастлив.
На седьмой день хижину сковал ледяной ветер, выстукивающий в щелях монотонный напев одиночества. Лера, завернувшись в платок, перебирала страницы молитвенника. Её пальцы уже увереннее скользили по пергаменту. Ян, склонившись над столом, чертил на карте маршруты к заброшенной часовне — месту, где, по преданию, земля разверзалась, принимая жертвы инквизиции.
Я наблюдал за ними, притворяясь занятым чисткой кинжала. Лезвие скребло по точильному камню, ритмично, как сердцебиение, но мысли мои метались. Вчерашняя похвала Яна — «дар ищейки» — горела в груди, но сегодня учитель вновь погрузился в Леру.
— Тобиас, подай-ка корень мандрагоры, — не отрываясь от карты, бросил Ян.
Я кивнул, радуясь хоть какому-то поручению. Сундук скрипнул, выпуская запах сухих трав — полынь, белена, а под ними, завернутый в ткань с выцветшими звездами, лежал корень, похожий на скрюченного гнома. Лера взглянула на Яна, и я замер, ожидая вопроса, шутки, чего угодно... Но она лишь протянула руку к нему:
— Здесь, на полях, написано о «Камне Памяти». Это та часовня?
Я швырнул корень на стол. Он вздрогнул:
— Осторожнее! Это не дрова.
— Простите, учитель, — нарочито подчеркнул я, поймав взгляд Леры. В её глазах мелькнула жалость.
Вечером, когда Ян ушел проверять капканы, я нашел ее платок. Прижав ткань к лицу, я вдохнул запах лаванды и чего-то чужого.
— Ты замерз? — голос Леры заставил меня выронить платок. Она стояла на пороге, держа ведро с водой.
— Я.… хотел помочь убраться, — соврал я, чувствуя, как горит моя шея под воротником.
— Спасибо, — она подошла ближе. Поможешь? – глазами указывая на ведро.
Я забрал ведро, наши пальцы соприкоснулись. Лера улыбнулась, но в ее взгляде читалась натянутость, будто она разгадала его игру.
— Тобиас, ты... — она начала, но дверь распахнулась, впуская Яна с обмороженными щеками и сковывающим все слова взглядом.
— Часовня под охраной, — прохрипел он, сбрасывая на пол связку ключей с гербом инквизиции. — Но есть подземный ход. Пойдемте завтра на рассвете.
Перед рассветом я вытащил флакон с эликсиром забвения. Капля Яну — и он забудет пророчество. Капля Лере — и она забудет его. Но когда услышал, как она напевает за стеной, флакон полетел в огонь, взорвавшись синим пламенем.
«Ревную их друг к другу, — осенило меня. — Или... к самому себе?» Ненавидел их за немой диалог взглядов. И себя — за готовность отдать последнюю рубаху, лишь бы они оба повернулись ко мне.
— Тобиас, — Ян вышел из комнаты. — Проверь капканы у ручья.
— Я с ним, — Лера выскочила из комнаты, опередив моё «справлюсь сам». Её рука коснулась плеча, и под кожей заструился яд — сладкий и парализующий.
— Не надо! — я отстранился, споткнувшись о половицу. Ян подхватил меня за локоть:
— Осторожнее.
Я вырвался. Они смотрели на меня — она с недоумением, он с усталой мудростью. Команда. А я — мальчишка, мечущийся меж ними, как пёс без хозяина.
«Хочу, чтобы она видела меня. Хочу, чтобы он гордился», — билось в такт шагам, когда я выбежал на мороз. Ветер выл в пустых капканах. Холод был проще — он не обжигал, как её взгляд. Не разъедал душу, как их молчаливое понимание.
Глава 9. Пророчество
Проснулся в глухую полночь от шороха пергамента в горнице. Сон мой всегда был чуток — остаток лет, проведённых в скриптории Вышеградского монастыря. Вышел, зажимая в кулаке восковой огарок, и застыл: Тобиас, пригнувшись у стола, листал свиток, его тень плясала на стенах, расписанных ликами святых. Рука моя сама потянулась к хрупкому листку, ещё до того, как разум вник в строки, выведенные чернилами из сажи и дубовых галлов. «Жена, рождённая грядущим... Прорастит имя его во чрéве Времéни». Сердце гулко ударило в рёбра, будто пражский звонарь бил в набат.
— Где ты это взял? — голос прозвучал чужим, сдавленным. В ушах гудело, словно вскрыли гробницу древних.
Он пробормотал что-то про чердак, но я едва слышал. Пергамент пах тленом и звёздной пылью — знакомый запах библиотек Ордена, где я когда-то рылся в архивах, пока меня не изгнали за «чрезмерное любопытство». Тобиас, этот вечный тихоня, нашёл то, что не смогли сыщики с седыми бородами. Ирония? Нет, судьба.