— Ты... это гениально, — выдохнул я, и его глаза вспыхнули, как угольки в пепле. Мальчишка. Он даже не понимал, что держит в руках ключ к апокалипсису или спасению. А может, к обоим сразу.
Но зачем он хотел сжечь свиток? Страх? Ревность к Лере? Я сжал пергамент так, что восковая печать впилась в ладонь. Она. Её смех за стеной, её вопросы, которые я слышал впервые за десятилетия преподавания... Неужели пророчество о ней?
— Иди спать, — бросил я Тобиасу, уже склоняясь над столом с лупой. Его шаги затихли, а я погрузился в строки, как в болотную трясину. Каждая буква пульсировала, напоминая узоры на стенах той часовни, где в юности нашел первый артефакт. Тогда я тоже горел — жаждой знаний, власти, бессмертия. Теперь же... Теперь дрожал.
«Часть, отнятая у мужчины — не кровь, не плоть, но дух». Лера. Её дух, как пламя, выжигающее лёд в моей груди. Или Тобиас, чья преданность стала ядом? Нет, пророчества никогда не говорят прямо. Они — зеркало, отражающее самое грязное в тебе.
Я прикрыл глаза, вспоминая, как учитель в Ордене сжёг мою первую находку: «Не всякая правда стоит света». Теперь я сам стал тем, кого ненавидел — стариком, прячущим истину. Но как объяснить им, что иногда сгореть — милосерднее, чем узнать?
За стеной скрипнула кровать. Лера ворочалась. Я сунул свиток в потайной отсек сундука, где уже лежали ключи от часовни и флакон с ядом. Завтра. Завтра мы пойдём туда, где земля помнит крики еретиков. И я решу — спасти их или принести в жертву правде.
А пока... Пока я смотрю на свои руки — те самые, что когда-то дрожали, как у Тобиаса, — и тихо смеюсь. Пророчества не ошибаются. Они просто превращают нас в тех, кем мы всегда боялись стать.
Эта загадка меня полностью поглотила. О ней я думал оставшуюся ночь. Я решил проверить башню.
Лучи солнца резали облака, обнажая силуэт часовни — чёрный клык, впившийся в склон холма. Я прижался к стволу сосны, втягивая запах гнили и дыма. Внизу, у ворот, двое стражников в кольчугах с гербом инквизиции перебрасывались костяшками в кости. Их смех, хриплый и беззвучный, долетал сквозь вой ветра.
Туда не пройти, — мелькнуло у меня в голове, но руки уже лихорадочно рылись в сумке. Карта, срисованная со слов слепого копы́таря, дрожала в руке. «Под северной стеной, идеже лик святой ослеплён». Взгляд скользнул по резной Богородице с пустыми глазницами — ворóны свили там гнездо.
Прополз вдоль оврага, цепляясь за корни, будто сама земля пыталась удержать. Стена часовни, изъеденная влагой, оказалась холодной и шершавой, как кожа покойника. Пальцы нащупали трещину — не шире ладони, замаскированную под наплыв камня. Здесь. Сердце забилось в такт далёкому стуку костей — стражники всё ещё играли.
Из сумки вынырнул железный крюк, похожий на хищный зуб. Вставил в щель, надавил плечом — камень сдвинулся с тихим скрежетом, открыв чёрную пасть. Запах ударил в ноздри — сырость, плесень и что-то сладковатое, как разложившиеся страницы.
— Кто тут?! — крик с южной стены.
Я втянулся в проём, прижимая карту к груди. Камень захлопнулся, оставив лишь полоску света на полу — узкую, как лезвие. В ушах стучало: они слышали? Но снаружи уже раздавался лишь смех — стражник споткнулся о свой же меч.
Спичка чиркнула, осветив коридор. Стены, покрытые фресками: демоны с лицами епископов, святые с кинжалами вместо пальцев. Под ногами хрустели кости — крысиные, а может... Шаг, другой. Туннель сужался, заставляя ползти. Впереди — решётка, поросшая ржавчиной. За ней — зал с алтарём, где даже теперь, спустя века, на камнях виднелись тёмные пятна.
«Жертвенник», — язык прилип к нёбу. Здесь разверзалась земля. Здесь инквизиторы бросали в яму еретиков, шепчущих молитвы на забытых языках. Рука дрогнула, проводя по решётке. Но не страх дрожал в жилах — лихорадочная ясность. Они не просто убивали. Они хоронили правду.
Сзади скрипнул камень. Я замер, притушив спичку. Из щели за спиной просочился голос стражника:
— Говорю, тут крыса! Воняет, как в склепе...
Дыхание остановилось. Пальцы сжали крюк — оружие? Нет, ключ. Вонзил в замок решётки, провернул. Рычание металла заглушило шаги за стеной. Проскользнул в зал, оставив за спиной тьму и смех солдат, не ведающих, что их крепость уже пронзена, как гнилое яблоко. Пора уходить. Я теперь знаю, когда будет смена караула. Всё подготовить.
— Часовня под стражей, — швырнул на стол ключи с печатью инквизитора. — Но есть ход меж склепов. Двинем на зорьке.