Ночь прошла спокойно. Утром Лера напевала интересную мелодию своих земель. Надо будет её потом расспросить о её землях.
— Тобиас, — Я вышел из комнаты. — Проверь капканы у ручья.
— Я с ним, — выпорхнула она, как птаха с Тынского двора.
Её рука коснулась плеча Тобиаса, но он отстранился.
— Не надо!
Я понял это в тот миг, когда Тобиас отстранился от прикосновения Леры — резко, словно её пальцы обожгли. Глаза мальчишки метнулись между ними, как затравленный зверь между двух огней, и Я ощутил знакомый холодок у виска. Ревность. Но не та, простая, что грызет сердце любовника — запутанная, ядовитая, как корни мандрагоры. Тобиас не мог выбрать, к кому тянуться: ко мне - учителю, чьё одобрение стало воздухом, или к ней, чей смех раскалывал лёд в его душе.
— Осторожнее, — сказал Я, глядя, как Тобиас спотыкается о половицу. Рука сама потянулась подхватить его, но пальцы лишь сжали воздух. Он же видит в тебе отца. А ты... ты позволяешь ему гнить в этом.
Когда Тобиас вырвался и бросился прочь, в свист мороза, Я замер, будто время сжалось в комок. В ушах зазвучал голос моего собственного наставника из Ордена: «Ученики — не дети. Они тени, которые ты бросаешь на стены своей гордыни». Но сейчас, глядя на захлопнувшуюся дверь, я чувствовал иное — будто часть моей души, та, что ещё не окаменела, рванулась вдогонку.
— Тобиас! — крикнула Лера и рванула за ним, но я удержал её.
— Догонишь — он возненавидит нас сильнее, — прошептал я.
— Один он... Во тьме... — шептала Лера, кружа по горнице, как призрак по Староместской ратуше.
Все варианты бились в голове, каждый — отголосок моей юности. Ведь когда-то и я бежал так — в ночь, под вой пурги, после того как учитель сжёг мою первую находку. Тогда старик не вышел за мной. И я до сих пор не знаю: было ли это жестокостью... или милосердием.
Ветер рвал пламя в камине, бросая на стены тени, похожие на когтистые пальцы. Я стиснул край стола, пытаясь заглушить дрожь в руках.
— Он там один. В темноте. — не унималась Лера.
Образ Тобиаса — сгорбленного у окна, впивающегося взглядом в их с Лерой уроки — всплыл с такой ясностью, что я зажмурился. Мальчишка, который чистил капканы, пока они смеялись над шутками о рунах. Который тайком нюхал её платок, думая, что никто не видит. Который искал моей похвалы, как голодный — крох.
— Он вернётся, — думал я в такт шагам Леры, хотя сам себе не верил. За окном метель сплела саван из снега, и где-то в нём билось сердце Тобиаса — горячее, глупое, разорванное между преданностью и желанием быть замеченным. Ты сделал его таким, — шептал внутренний голос. Ты позволил ему стать тенью, пока сам играл в пророка.
Я подошёл к сундуку, где лежал свиток с пророчеством, и прикоснулся к нему. Пергамент жёг пальцы. «Часть, отнятая у мужчины — дух». Может, речь о нём? О том, что я отнял у Тобиаса веру в себя, заменив её жаждой одобрения?
— Прости, — прошептал он в пустоту, зная, что мальчишка не услышит. Но это было не только ему.
Я услышал, как хлопнула дверь. Лера не вытерпела и побежала за Тобиасам. Её предки жгли деревни, а она играет в милосердие...
Глава 10. Кровь на крестах
Тобиас мчался сквозь чащу, словно загнанный зверь. Ветви хлестали его по лицу, оставляя на коже красные полосы, а холодный осенний дождь забивал дыхание, превращая плащ в тяжелый мокрый саван. Сапоги чмокали в жиже, то и дело проваливаясь в скрытые под листвой топи, вытягивая из тела последние силы. Лес гудел, как гигантский улей: скрип старых дубов, шелест ольхи, вой ветра в соснах. Запах гнилых листьев и сырой коры смешивался со вкусом крови на губах — он прикусил язык, споткнувшись о корявый пень, наполовину сгнивший и облепленный черными грибами. Рухнув на колени, Тобиас услышал хруст — под рукой змеей извился костяк птицы, белеющий среди мха. «Беги, глупец, беги, как заяц от гончих!» — стучало в висках в такт сердцу. Но вместо волчьей стаи из тумана вынырнули трое: в черных сутанах, пропитанных запахом ладана и пота, с лицами, острыми как клинки. Их арбалеты, покрытые рыжей чешуей ржавчины, дрожали в руках, а на шеях поблескивали медные кресты — символы инквизиции, испещренные царапинами от бесчисленных драк.
— Бесёнок! — прошипел самый высокий, вращая ножом с гравировкой в виде двойного креста. Лезвие блеснуло, отразив вспышку молнии, и Тобиас разглядел на его руке татуировку — паука, обвивающего запястье. — Сказывай, где еретик Ян Блажек, а то кишки выпустим!
— Я… не знаю! — выдохнул он, отползая к замшелому валуну. Ложь звенела в воздухе, как надтреснутый колокольчик. Монах замер, прищурив желтые глаза, похожие на щели в старой двери, но в этот миг из-за спины Тобиаса взметнулся алый плащ.