— Проклятые псы снюхались, — Ян швырнул в печь окровавленную ветошь. Кровь, попав на раскаленные угли, зашипела, выпустив сизую струйку дыма с медным привкусом. — К утру будут тут. — Он кивнул на мешок у печи, из которого торчали сухари, жесткие, как камни, и бурдюки с водой, пахнущей болотной тиной. — Собирай. И прихвати топор — рукоять подгнила, но лезвие ещё кусается.
Тобиас поднялся, чувствуя, как колени ноют от холода и усталости. На полке, среди глиняных горшков с засохшими травами, он нашел ржавый топор. Его лезвие, покрытое пятнами рыжего налета, отразило лицо мальчишки — измазанное грязью, с глазами, красными от бессонницы. За дверью внезапно взвыл ветер, принеся отголосок далекого лая. Ищейки. Они уже взяли след.
Ян, обмотав рану Леры последним клочком ткани, прислушался к звукам ночи. Его рука непроизвольно потянулась к амулету на шее — клыку волка, обмотанному медной проволокой.
— Живьём не возьмут, — пробормотал он, больше себе, чем другим. Но в избе, где даже мыши затихли в ожидании беды, эти слова повисли в воздухе, как обет.
Глава 11. В лесу
Лера очнулась на скрипучей телеге, каждую кочку которой старый клеппер преодолевал с трудом. Лошадь, худая до ребер, с шерстью, вытертой в заплатках упряжи, мотала головой, словно отгоняя назойливых мух и собственное изнеможение. Телега, собранная на деревянных шпонках, плыла по разбитой дороге, подпрыгивая на камнях, отчего доски кузова трещали, угрожая развалиться. Лера лежала на груде мешков с зерном, пропахших сыростью и конским потом. Её лицо, бледное как луна в дымке, исказилось от боли, когда колесо угодило в яму — она вскрикнула, вцепившись в одеяло, которое уже пропиталось кровью и грязью.
Тобиас, съёжившийся у её ног, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на загрубевшей коже. Он не отрывал взгляда от её руки — тонкой, с синими прожилками под кожей, — которая то отпускала край одеяла, то снова хваталась за него, будто ища опоры в этом качающемся аду.
— Прости... — прохрипел он, и слова застряли в горле, как колючки. Глаза Тобиаса жгли слёзы, но он не дал им скатиться, стиснув зубы до боли.
— Молчи, — Ян, сидевший на облучке, рванул вожжи, и клеппер фыркнул, замедляя шаг перед крутым подъёмом. Спина Яна, прямая и жёсткая, как дубовый сук, не дрогнула, но в его голосе прорвалась усталость: — Когда инквизиторский пёс кусает — не время для слёз. Выживи — тогда и реви.
Он обернулся, бросив взгляд назад, где в долине мерцали огни деревни, будто глаза голодных волков. Туман, клубящийся над болотами, скрывал дорогу, но не страх. Инквизиторы остались позади, но их тени висели в воздухе плотнее смрада от гниющих листьев. Каждый шелест кустов, каждый крик ночной птицы заставлял Тобиаса вздрагивать. Лера снова застонала, и Ян резко дёрнул вожжами, будто хотел вырвать у дороги покорность.
Телега въехала на холм, и ветер рванул навстречу — холодный, с привкусом дождя. Клеппер, закивав головой, захрипел, а Ян выругался сквозь зубы, хлестнув его плетью. Удар прозвучал глухо, как удар по пустой бочке.
— Держись, — пробормотал он, неясно — лошади, Лере или самому себе.
Тени инквизиторов, незримые, но осязаемые, вились за ними, как шлейф дыма от костра, который нельзя потушить. Даже звёзды, выглянувшие сквозь разрывы туч, казались тогда следами когтей на чёрной шкуре ночи.
— Делаем привал, — хрипло скомандовал Ян, останавливая телегу у валуна, поросшего лишайником.
Костер из сырых веток ели чадил, трещал, вырывая из тьмы лица — изможденные, обугленные страхом. Ян чертил углём на плоском сланце, и линии складывались в зловещий узор: дороги, овраги, кресты на местах засад. Уголь крошился, оставляя на пальцах чёрные следы, как будто сама смерть метила его.
— Они ищут по старым доносам. В архивах Праги всё ещё пахнет пергаментом и предательством. — Он ткнул в точку у изгиба реки, оставив кляксу. — В Кутной Горе смешаемся с рудокопами. Под землёй инквизиция слепа.
Лера, бледная как лунный свет, укутанная в плащ из волчьих шкур с остатками засохшей крови, лежала на подстилке из папоротника. Её губы шевелились, шепча что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли проклятье. Тени от огня плясали на её лице, превращая морщины боли в паутину теней. Вдруг её рука дернулась, словно она пыталась схватить невидимую нить, и пальцы вцепились в Тобиасову рукавицу.