Подношу ближе. Грязь веков скрывает стекло. Рукав свитера стирает налёт — и я вздрагиваю. Отражение дрожит, будто вода. Нет, не дрожит — движется. Тени за спиной колышутся, хотя я стою неподвижно. В ушах звенит, как будто кто-то кричит сквозь толщу воды…
— Лера! — Голос сторожа вырывает меня из транса. — Закрываемся через десять минут!
Зеркало падает обратно в шкатулку. Сердце бьётся так, будто я пробежала марафон. «Воображение. Недостаток сна. Переутомление», — твержу про себя, но пальцы дрожат, застёгивая рюкзак.
Вечером, за чаем в общаге, Катя, моя соседка-биологичка, тыкает в меня вилкой:
— Ты похожа на того хомяка из моей лаборатории, — Катя, моя соседка, щёлкнула зажигалкой с принтом ДНК, поджигая ароматическую свечу "Ваниль". — Нет, серьёзно. Бездумно бегаешь по колесу. Ты опять возилась с теми проклятыми фолиантами из спецхрана?
Я молчала, наблюдаю, как капля чая падает на открытую страницу дневника 1612 года: "...зерцало сие показует не лик, но душу, и ежели узришь в нём очи без веков..." Эх...Очень неаккуратно.
— Спасибо, — фыркаю. — Ты всегда умеела поддержать.
Но ловлю себя на мысли: зеркало. Завтра надо вернуться. Надо проверить…
Ночью мне снятся архивы иначе. Бежгу по коридорам, где вместо дверей — зеркала в свинцовых рамах. В одном - девочкой в платье с кружевным воротничком, читает "Гипнэротомахию Полифила" вместо букваря. В другом — старуха вырезает ножницами что-то из собственной груди. А в конце тоннеля... Оно. Зеркало дышит, и сквозь треснувшее стекло просачивается золотая жидкость. Руки, десятки рук, цепляются за раму.
Просыпаюсь с вкусом железа на языке. На столе — конспект с автоматическим рисунком: бесконечные спирали и надпись "UT CLAVIS ITA JANUA" — "Как ключ, так и дверь".
В 4:17 утра пишу Максу: "Ты веришь, что некоторые артефакты... ждут своего часа?" Ответ приходит мгновенно, будто он дежурил у телефона: "Только если ты согласна, что дверь открывается в обе стороны". Нет, ну серьезно, этот человек вообще спит?
За окном воет ветер, разнося по городу запах сырых листьев. Где-то в темноте, на заброшенной колокольне за рекой, начинает бить колокол с сорванным языком. Или это стучит в висках кровь у меня?
Глава 2: «Падение сквозь века»
Архив на рассвете кажется иным, он дышал призрачным светом, тишина густеет, как кисель. Лучи, пробивавшиеся сквозь зарешеченные окна, дробились на пыльных стеллажах, словно пытаясь собрать рассыпанную мозаику времени. Зеркало лежало там же, где я его бросила, но теперь его поверхность смотрит на этот мир, поверхность мерцала, словно покрытая инеем из звёздной пыли. Символы на раме теплеют под пальцами, будто живая кожа. Они пульсировали в такт моему сердцебиения, как будто впитали тепло моего страха. Я провела пальцем по резному узору, змеиный глаз будто моргнул, и я отдернула руку, ощутив под кожей холодок зимней стужи. Глупость? Да. Но я достаю кисточку для реставрации, краденый из кабинета химиков флакон этилового спирта «Всего на минуту», — врала себе. Жидкость пахла резко, почти ядовито, смешиваясь с ароматом ладана, оставшегося на моем свитере после вчерашней службы в университетской часовне. Кисточка из барсучьей шерсти скользнула по стеклу, смывая наслоения веков. С каждой секундой отражение тускнело, уступая место дымчатому вихрю, что клубился в глубине, словно живой. Оно становится прозрачным. Слишком прозрачным. Вместо отражения — туман, клубящийся в глубине.
— Выбрось. Закрой. Уйди, - шептал разум мой, сердце стучало в висках, но моя рука уже тянулась к вечности. Да здравствуют приключения. Возможно, на мою голову.
Зеркало втягивает, как водоворот. Мир перевернулся.
Воздух вырывается из моих лёгких, как тряпка из рук прачки. Я падаю сквозь вихрь цветов: ультрамарин боли и расплавленного стекла, багрянец криков, сквозь слои времени, где мимолетные видения впиваются в сознание. В ушах моих— звон колоколов, но это не колокола. Это рёв. Человеческий рёв.
Приземляюсь в грязь, падение меня оглушило. Тело ноет, будто меня перемололи в мельнице. В носу — смрад гнилых овощей, жжёной шерсти, и под всем этим — сладковатая вонь гниющей плоти. Открываю глаза: деревянные лачуги, кривые, как кривые зубы, с соломенными крышами теснились вокруг. Их стены покосились, будто под тяжестью вековых страхов. Над переулком висело небо цвета свинцовой пули. Люди в грубых холщовых рубахах бегут куда-то, держа колья и косы. Что происходит, я вообще не понимаю…