Он не дышал. Её ресницы дрожали, как крылья пойманной стрекозы, а в глазах, на миг открывшихся, бушевала буря — боль, вывернутая наизнанку, гнев, который мог бы спалить дотла, и.… милость. Да, именно милость. Та, что остаётся, когда уже не на что надеяться. Тобиас почувствовал, как по спине бегут мурашки. Этот взгляд он запомнит навек.
— Воды, — внезапно выдохнула Лера, и слово прозвучало хрипло, будто её горло перерезали.
Ян метнулся к бурдюку, но Тобиас уже поднёс к её губам дубовый ковш. Вода стекала по подбородку, смешиваясь с потом, а он, завороженный, ловил каждое движение её век — казалось, она видит что-то за гранью этого леса, этого костра, их бегства. Ян наблюдал, сжимая рукоять бастарда — длинного меча, украденного у убитого конвоя.
— Собирайтесь, — Ян растоптал угольную карту сапогом. — До рассвета дойдём до ручья. Там смоем запах. — Он бросил взгляд на Леру, и в его глазах мелькнуло что-то вроде вины.
— К утру дойдём до ручья. Смоем запах, — он бросил в огонь горсть сухого чабреца, чтобы отогнать мошкару. — А ты... — он ткнул пальцем в Тобиаса, — побежишь — заколю, как телёнка. Понял?
Тобиас кивнул, пряча клинок под плащ. Ветер сорвался с цепи, завыв в кронах, и угли костра взметнулись вверх, как души сожжённых еретиков. Теперь он знал: бегство — не избавление. Это путь, где каждый шаг пахнет смолой костров и покаянием.
Утром убрав все свои следы, они двинулись к ручью.
Ручей оказался узкой лентой, едва шевелящейся под слоем опавших листьев. Ян, согнувшись у воды, растирал в ладонях горсть песка с дна, сдирая с кожи запах страха и пота.
— Снимай одежду, — бросил он через плечо Тобиасу. — Вымочим в воде. Псы инквизиции чуют человечину за три мили.
Тобиас, дрожа от предрассветного холода, стянул грубую рубаху. Ткань, пропитанная дымом и кровью Леры, тяжело шлёпнулась в воду. Он наблюдал, как Ян, словно знахарь, растирает корень валерианы — тёмную, узловатую палку, выменянную у странствующего травника.
— Для неё, — буркнул он, кивнув на Леру, которая лежала на плаще, укрытая шкурой. — Чтоб не бредила.
Лера металась в полусне. Её пальцы царапали землю, вырывая пучки мха, а губы шептали обрывки молитв. Тобиас, опустившись рядом, прижал к её губам ковш с отваром. Она отпила глоток и закашлялась
— Держи, — Ян швырнул ему свёрток в промасленном полотне. — Сало с тмином. Если упадёшь — сил не будет.
Они двинулись до рассвета. Тропа вилась меж валунов, обросших мхом, похожих на спящих великанов. Клеппер, понюхав воздух, заупрямился — Ян выругался, поняв: впереди трясина.
— В обход, — он свернул к скальнику, где камни торчали, как рёбра старого черепа.
Лера пришла в себя на подъёме. Её глаза, мутные от боли, уставились на Тобиаса:
— Святая Агата... Лера, ты пришла в себя? Теперь она поправится!
— Молчи, — прошептал он, поправляя повязку на её плече. Рана пахла кислым, дурной знак.
Кутна Гора встретила их дымом плавилен. Серая стена частокола, горы шлака, крики надсмотрщиков, погоняющих рудокопов с клеймами на спинах. Ян, сняв крест с шеи, сунул его в карман:
— Здесь каждый второй — беглый. Главное — не смотреть им в глаза.
У шахты №12, прозванной «Чрево Иуды», их остановил стражник в ржаных доспехах:
— Имена?
— Ян Кочегар, сын и жена, захворала в дороге, — он кивнул на Леру, притворяясь пьяным. — На заработки мы.
Стражник, тыча копьём в их узелки, вытряхнул на землю тесак Тобиаса. Клеймо перевёрнутой лилии сверкнуло в грязи.
— Воровское железо...
— Находка! — быстро соврал Ян, швырнув стражнику серебряный грош. — Подобрал у дороги.
Тот замялся, спрятав монету за щёку, и махнул рукой:
— Вали в штольню. Там вашему брату и место.
Спускаясь в шахту, Тобиас услышал плач — где-то в темноте стонала земля, не желая отдавать серебро. Воздух пах серой и смертью. Ян толкнул его в спину:
— Теперь ты — рудокоп. А рудокопы не бегут. Они роют.
Где-то наверху, у входа, залаяли собаки.
Глава 12. Чрево Иуды
Спуск в склеп с Лерой, безвольно привязанной к спине Тобиаса ремнями из воловьей кожи, превратился в пытку, выжигающую последние угольки надежды. Её тело, словно тряпичная кукла, покорно вторило каждому шагу. "Чрево Иуды" встретило их тошнотворным смрадом распада: прогорклое масло светильников сплеталось с удушливой плесенью, намертво вцепившейся в прогнившие деревянные подпорки. Воздух, густой от серных испарений, словно кислота, обжигал лёгкие, а под ногами чавкала мерзкая жижа – сплав грунтовых вод и мочи. Глиняные плошки, скупо освещавшие ворванью – тюлений жир был редкостью в Богемии – отбрасывали на стены пляшущие тени, напоминавшие жуткий хоровод стриг, злых духов славянских преданий. Рудокопы, согбенные под низкими сводами, копошились в узких проходах, их лица, покрытые свинцовой пылью, казались частью самой породы. Лишь белки глаз, желтые от вечной полутьмы, выдавали в них людей.