— Молчи, — бросил Ян через плечо, но сталь в его голосе предательски дрожала. Скинув плащ из грубой холстины, словно пытаясь отгородиться от надвигающейся бури, он накрыл Леру, укутывая не только от холода, но и от всего мира, полного угроз и боли.
Она пробудилась от прикосновения, с криком, сорвавшимся из самой глубины души, словно у загнанного зверя, в глазах которого отразился отблеск неминуемой гибели.
— Это мы! — выдохнул Тобиас, сжимая её руку. В ответ пальцы в его ладони судорожно сжались, выдавая бурю чувств, клокочущую внутри.
Ян замер, чуть поодаль, вперив взгляд в багряный горизонт, где дым чадящих горн плавильщиков переплелся с пеленой тумана. В плечах, обычно расправленных, чувствовалась усталая сутулость.
— Дура… — прошептал он, и в голосе сквозила не злость, а какая-то тихая безнадежность. — Нашли бы по кровавому следу, как волки на раненого зверя.
Лера попыталась подняться, но предательская дрожь пронзила ноги, и они отказались держать её. Не поднимая глаз, Ян протянул ей флягу. Внутри, обманывая жажду, плескалось кислое вино – дерзкая кража у невнимательных стражников, горький нектар бунтарства и надежды.
— Мы возвращаемся, — провозгласил он, когда Лера пригубила напиток.
— Нет! — вскрикнула она, пытаясь вырваться, но стальные пальцы Тобиаса сжали ее запястье. — Нельзя! Вы не понимаете… Они убьют вас… из-за меня!
— Убьют и без тебя, — Ян обернулся, и в рассветных отблесках его глаз на мгновение промелькнула тень невысказанного. — Но с тобой… — Фраза оборвалась, словно слова, едва сорвавшись с губ, опалили язык.
Тобиас прозрел раньше неё. Ян, обычно непроницаемый, словно кованый из стали, вдруг лишился дара речи. Ибо слова эти несли на себе отпечаток слабости.
— Мы идём на север, — голос Тобиаса, словно треснувший лёд, расколол молчание. — К саксонской границе. Там, в пестром хороводе валахов, мы растворимся, словно капли в бурной реке.
Лера застыла, переводя взгляд с одного лица на другое. Тот молча кивнул.
— Почему... — прошептала она, потерянно глядя ему вслед.
— Потому что без тебя он сойдёт с ума, — жестко отрезал Тобиас, указывая на Яна, который уже удалялся, словно тень, скрывая лицо в глубине капюшона. — А я — за ним.
Обратный путь в лагерь растянулся на мучительно долгие полдня. Ян, словно одержимый, прокладывал дорогу сквозь колючие заросли терновника, с ожесточением рубя наотмашь, будто силясь выкорчевать самую память о её дерзком побеге. Лера, понуро опираясь на плечо Тобиаса, ощущала давящую тяжесть его молчания – глухого, непроницаемого, словно каменная плита.
Поздней ночью, когда костер почти догорел, а пляшущие тени сгустились вокруг, Ян вдруг нарушил молчание.
— В Праге, когда меня влачили на дыбу… — он швырнул в огонь щепку, и рой искр, словно потревоженные светлячки, взметнулся к звёздам, — я видел ангела. С крыльями, сотканными из пламени. Он прошептал: «Выбирай — жизнь или истину». — Ян криво усмехнулся, поворачивая к Лере лицо, изрезанное пляшущими тенями. — Я выбрал жизнь. И теперь она мне горька.
Лера замерла, ее пальцы застыли в дюйме от его ладони, словно невидимая преграда возникла между ними. — Теперь ты решаешь за нас? Судья над всеми? — Нет, — ответил он, поднимаясь и отряхивая несуществующую пыль с одежды. — Теперь я бегу. Но на этот раз – не один.
На рассвете они предали лачугу огню. Пламя, жадное и яростное, лизало солому и трухлявые доски, превращая их в пепел. Ян стоял в стороне, неподвижный, и наблюдал, как ввысь, вздымается дым – густой, черный, словно воплощение их собственных грехов.
— Куда? — спросила Лера, ловко затягивая узел котомки. — Туда, куда и ангелы дорогу забыли, — ответил он, бросив небрежный взгляд на север, где за пологими холмами простирались земли, отмеченные лишь дыханием ветра, не оскверненные ни одним костром инквизиции.
Тобиас поднял с земли амулет и протянул ей, бережно разжав ладонь. — Возьми. Пусть хранит тебя.
Еще до первых зарниц они растворились в предрассветной мгле, оставив позади лишь пепелища и смрад страха. Первые мили Ян нес Леру на спине, словно драгоценную ношу, пока в ней вновь не затеплилась искра жизни. Он не обронил ни слова о своих чувствах, но руки, бережно державшие ее, говорили громче любых признаний и клятв.
Глава 13. Дыхание ветра
Лес, развернувшийся пред ними на рассвете, обернулся не спасительным кровом, а коварной западней. Ветви, словно костлявые длани восставших мертвецов, судорожно вцеплялись в одежду, а корни, притаившиеся под гниющим ковром листвы, злорадно подстерегали путников, норовя подставить предательскую ногу. Ян, прокладывая путь сквозь чащу, стиснул нож до побелевших костяшек. Лезвие, еще вчера блиставшее морозным серебром, теперь изранено и замазано липкой, черной смолой – казалось, сам лес жаждал поглотить сталь и плоть. Тобиас, тяжело опираясь на кирку, то и дело бросал испуганные взгляды назад. В его обычно невозмутимых глазах плескался первобытный ужас, словно он отчаянно искал незримую нить Ариадны, способную вывести из этого кошмарного лабиринта. Лера, прильнув к его спине, чувствовала, как дрожь озноба сливается с леденящим страхом. Ее пальцы впились в грубую ткань плаща, словно это был последний, хрупкий якорь, удерживающий ее в бушующем море кромешной тьмы.