К полудню небо набрякло свинцом, готовое разразиться. Первые капли дождя, словно осколки стекла, впились Лере в лицо. Она зажмурилась, и в памяти всплыл подвал старой мельницы, где в детстве она пряталась от грозы, прильнув к теплому боку кобылы. Тогда пахло сеном и шерстью, а сейчас – лишь смрад гниющей листвы. Они нашли убежище под скальным навесом, но тот едва спасал от ледяной хлысти. Ян, прислонившись к мокрому камню, ловил в завывании ветра призрачные голоса: скрип телег патруля, лязг стали, хохот капитана, чье лицо изрыто оспой. Ком подступил к горлу – этот смех звучал и в ту ночь, когда в пламени сгинула его деревня.
— Огонь не развести, — пробормотал Тобиас, растирая заледеневшие руки Леры. Ее пальцы казались выточенными из мрамора, словно упокоились на надгробии в отцовской часовне. Он сжал их сильнее, тщетно пытаясь вдохнуть тепло, которого и сам давно не чувствовал. — Держись, девочка. Сквозь сам ад пройдем ради тебя, если потребуется.
— Проживем и без, — Ян с вызовом швырнул краюху хлеба, украденную у часового. Черствая корка с глухим стуком ударилась о камень, рассыпавшись крошками, словно пепел прощального костра. — Ешь.
Лера бросила взгляд на хлеб, и в памяти вихрем поднялись воспоминания о матери, склонившейся над пирогами. Аромат корицы и яблок, густой и сладкий, смех отца, воровато отламывающего хрустящую, еще обжигающую корочку… Воспоминания обрушились лавиной, погребая под собой чужую реальность: 2025 год, отражение в зеркале, Прага 1552 год… Внезапный привкус крови во рту – она до боли прикусила щеку, чтобы сдержать стон. Откусив кусочек, Лера ощутила, как едкая плесень обжигает язык. Внезапный, резкий треск заставил всех вздрогнуть. Ян молниеносно вскочил, прижавшись спиной к скале, нож хищно блеснул в руке. Из темной чащи леса вывалился олень – шерсть клочьями свисала с боков, безумные глаза навыкате. Следом, словно серая, живая туча, пронеслась волчья стая.
— Не наша смерть, — прозвучало глухо, словно камень упал в колодец. Ян опустил клинок, но плечи его оставались каменными, натянутыми, словно струны арфы перед бурей. В глазах, обычно твердых и непроницаемых, плеснулся отблеск чего-то чуждого, почти детского ужаса, словно он заглянул в бездну, ожидающую и его. Он отвернулся резко, пряча смятение в тени, словно боялся, что Лера увидит эту мимолетную трещину в его броне.
Леру разбудил собственный крик, разорвавший ночную тишину. Пальцы судорожно впились в амулет — медный диск с выбитым солнцем, осколок памяти об отце. Сквозь щербатую прореху в камне почудилось лицо старика из шахты. Изъеденные цингой губы беззвучно молили: «Найди меня…».
— Спи, — прошипел Ян, почти растворившись в густеющей тьме, его голос змеился, словно ночной ветер меж камней. — Или вздумаешь вопить, накликав сюда всю стражу?
— Он здесь… — пролепетала Лера, словно каждое слово давалось ей с неимоверным усилием. — Тот старик… Он — в камне …
Ян резко повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.
— Это галлюцинации. Отвар болиголова еще не вышел.
Но когда Лера снова закрыла глаза, камень на груди забился, как сердце.
К утру дождь превратил землю в болото. Лера шла, проваливаясь по щиколотку в ледяную жижу. Каждый шаг отдавался болью в ране на бедре — шрам от кнута надсмотрщика. Внезапно корень обвил ее лодыжку, и она полетела вперед. Ян, не оборачиваясь, резко схватил ее за руку. Его пальцы, покрытые шрамами от оков, сжали запястье так, что кости хрустнули.
— Если упадешь, не стану ждать, — бросил он, но не отпустил, пока она не вырвалась.
Когда сквозь туман проступили очертания деревни, Тобиас замер. Дымок из труб, крик петуха — звуки жизни, которых они не слышали месяцами. Лера потянулась к видению, как растение к солнцу: