Лера, казалось, окончательно вернулась к жизни. Её ладони, испещренные шрамами от колючей пеньки, затянулись тонкими белыми нитями, а в глазах, наконец, погас лихорадочный блеск, уступив место тихой задумчивости. Поужинав лепешками из полбы, которые Ян ловко испек на раскаленных камнях, он сказал, не поднимая взгляда от карты, начертанной на пожелтевшем обрывке пергамента:
— С восходом солнца выступаем. Будем двигаться по намеченному маршруту. К волхвам.
Последнее слово повисло в воздухе, словно дым от тлеющей лучины. Лера кивнула, чувствуя, как тревога, подобно ядовитым корням, медленно, но, верно, расползается внутри. Волхвы… Она слышала о них лишь шепотом, в обрывках разговоров рудокопов, прячущих свои измученные лица от надсмотрщиков. Говорили, что они читают судьбы по полету воронов, что их жилища охраняют молчаливые деревянные идолы с глазами из обсидиана, а помощь их дороже золота — платят за неё годами жизни или памятью о самом светлом дне.
— Что, если они откажутся? — тихо спросила Лера, нервно вертя в пальцах гладкий камень «куриный бог». Камень сегодня был теплее обычного, будто в нем бился крохотный, испуганный пульс.
Ян резко свернул пергамент, и сухой треск кожи выдал его внутреннее напряжение.
— Не откажут.
Он казался непоколебимо уверенным, но Лера заметила, как его рука непроизвольно потянулась к шраму на его шее — длинной белой линии, оставленной петлей палача. Даже сейчас, в тишине избы, он сидел спиной к стене, а нож лежал на коленях, словно продолжение руки, готовый к смертельному броску.
Ночь прошла в тягостном ожидании, словно перед казнью. Лера долго не могла сомкнуть глаз, ворочаясь на жесткой лежанке, набитой сухим папоротником. Сквозь щели в покосившихся стенах пробивался бледный лунный свет, рисуя на полу причудливые узоры, похожие на древние руны. В голове роились мрачные мысли, одна страшнее другой. Ей казалось, что тишину прорезает тоскливый волчий вой, хотя это было лишь игрой воображения, порожденной страхом. Но когда ветер завыл в печной трубе, она явственно услышала в нем шепот: «Беги…»
Под утро она все же забылась тревожным, беспокойным сном. Ей снилось, будто она стоит на самом краю пропасти, а снизу, из клубящейся черноты, тянутся костлявые руки в лохмотьях — десятки, сотни, тысячи. Они хватают её за платье, цепляются за волосы, и среди этих ледяных пальцев она узнает руку старика из шахты, с выжженным крестом на ладони…
Проснулась от легкого прикосновения. Ян стоял над ней, его лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из серого камня.
— Пора.
Они вышли из избы, и Лера жадно вдохнула воздух, свежий и прохладный, словно первое дыхание мира после сотворения. Роса серебрилась на тонкой паутине, натянутой между соснами, а где-то вдалеке кричала иволга — звук, похожий на печальную флейту, забытую в темном лесу. Ян молча указал направление, и они двинулись в путь, оставив за спиной избу — немого свидетеля их короткой передышки.
Дорога оказалась нелегкой, словно сама природа противилась их движению. Лес, сначала светлый и разреженный, с каждым шагом становился все гуще и мрачнее. Стволы деревьев смыкались, словно стены подземелья, а кроны сплетались в непроницаемый свод, сквозь который едва пробивались робкие лучи солнца. Под ногами хрустели сухие ветки, будто кости, зарытые в сырую землю, а воздух наполнился тяжелым запахом гниющих грибов и влажного мха. Лера чувствовала, как усталость сковывает её тело, но Ян не давал передышки. Он шел, не оглядываясь, словно ведомый незримой нитью, протянутой сквозь непролазную чащу.
К полудню они вышли к небольшой реке. Вода здесь была черной от опавших листьев, а над мутной поверхностью вились стрекозы с крыльями, будто выкованными из тусклой меди. Ян остановился, огляделся, и Лера заметила, как его взгляд на мгновение задержался на странном дереве на противоположном берегу — старом дубе, чей могучий ствол был плотно обвит колючим хмелем, словно тяжелыми цепями.
— Здесь сделаем привал, — сказал он, сбрасывая заплечную котомку. — Волхвы живут недалеко.
Лера опустилась на замшелый камень, покрытый причудливым узором лишайника, и вдруг почувствовала, как камень «куриный бог» дрогнул у неё на груди. Сквозь дыру в камне мелькнул слабый отраженный свет — будто кто-то подмигнул ей из иного мира, из-за невидимой завесы. Она хотела показать это Яну, но он разводил костер вместе с Тобиасом, лицо его было напряжено, словно он вслушивался в настороженную тишину леса, попутно объясняя что-то Тобиасу. А тишина эта была обманчивой — где-то в самой глубине леса, за черной рекой, печально каркала одинокая ворона.