Глава 15. Пророчество волхвов
Лес замер, словно в предчувствии незримой опасности. Воздух сгустился, настоявшись на горьком аромате полыни и дыме тлеющих кореньев. Стволы деревьев, оплетенные колючей хмелевой лозой, образовали подобие арки, за которой мрачно чернело святилище: курган из камней, словно вымокших в ночи, увенчанный черепом лося, чьи рога оплела зловещая паутина. На ветвях ближайшего дуба колыхались пучки трав, перевязанные клочками волчьей шерсти, а у подножия кургана жались друг к другу глиняные горшки с исщербленными боками. Внутри них ощущалось какое-то шевеление, таящее в себе неясную угрозу.
Ян остановился, крепче сжимая рукоять ножа.
— Они знают, что мы здесь, — прошептал он, чувствуя, как холодок ползет по спине.
Из-за камней, словно призрак, возникла женщина. Высокая и иссушенная, как старая жердь, с лицом, напоминавшим сморщенную грушу. Белесые пленки затягивали ее глаза, но она с пугающей точностью повернула голову в сторону Леры. За ней, словно тень, крался мужчина, облаченный в шкуру медведя. Лицо его скрывала деревянная маска с вырезанными таинственными рунами, а в руке он держал посох, увенчанный туманным кристаллом дымчатого кварца.
— Три путника, — проскрипела старуха голосом, напоминавшим шелест осенних листьев, обнажая беззубый оскал почерневших десен. — Двое источают страх. Один… дышит смертью.
Мужчина в маске глухо ударил посохом о землю. Тяжелый гул прокатился по лесу, и Лера почувствовала, как амулет на ее груди встрепенулся, словно птица, бьющаяся в тесной клетке.
— Зачем пожаловали? — Голос мужчины звучал как эхо, рожденное в глубине пещеры.
— Мы ищем правду, — выступила вперед Лера, крепко сжимая в руке «куриный бог». Камень вспыхнул слабым, но ощутимым сиянием, и старуха замерла, словно пораженная молнией.
— А-а… птаха из железного гнезда, — прошамкала старуха, протягивая к Лере костлявую руку, чьи пальцы изогнулись, напоминая когти совы. — Дай-ка поглядеть…
Лера невольно отшатнулась, но Ян резко толкнул ее в спину.
— Иди. Разве не за этим мы сюда пришли?
Старуха прижала камень к своим слепым глазам. Вдруг ее веки задергались, из горла вырвался хриплый стон, полный боли и прозрения.
— Вижу башню… колокол из костей… и тебя, дитя, на алтаре, где сплетаются миры… — Она повернула слепое лицо к Яну. — А ты… нож, затупленный жалостью.
Ян стиснул зубы, но промолчал, боясь выдать свои мысли. Мужчина в маске приблизился, и кристалл на его посохе вспыхнул зловещим кроваво-красным светом.
— Плата, — проревел он, словно из самой преисподней. — За правду — память. Выбирай: первый рассвет свободы или имя матери.
— Возьми мои… — порывисто начал Тобиас, но Ян резко перебил его.
— Бери мой сон. Тот, где трава зелёная, а не пропитана кровью.
Старуха издала жуткий, каркающий смех и бросила камень в костер, пылавший у ее ног. Пламя взметнулось вверх, окрашиваясь в ядовито-зеленый цвет. В его зловещих языках замелькали пугающие образы: старик из шахты с горящими безумным огнем глазами, зловещая башня с колоколом, чей звон разрывал небеса на части…
— Слушай, птаха, — прошипела старуха, внезапно схватив Леру за запястье своими костлявыми пальцами, чьи ногти впились в кожу, как иглы. — Разбей колокол – и «Чрево» захлебнётся. Но знай: когда умрёт последний стриг, твой нож станет тенью. — Она кивнула в сторону Яна, бросая на него мрачный взгляд.
Мужчина в маске протянул Лере небольшой мешочек, сшитый из грубой волчьей шкуры. Внутри что-то тихо звенело, словно пересыпались мелкие кости.
— Когда придёт час, брось их меж двух зеркал. Тогда увидишь путь.
На обратном пути Тобиас, бледный как полотно, спросил дрожащим голосом:
— И что, вы действительно поверили этим… шаманам?
Лера медленно разжала ладонь. Вместо «куриного бога» в ней лежал небольшой зуб с вырезанной на нем древней руной.
— Они не шаманы, — прошептала она, словно боясь нарушить тишину леса. — Они — зеркала. Просто показывают нам то, что мы больше всего боимся увидеть.
Ян шел молча, погруженный в свои мрачные мысли. Он уже ощущал, как постепенно забывается тот единственный светлый сон – бескрайнее поле ромашек, а не горы трупов, лежащих у его ног. Но в груди разгоралось новое, незнакомое чувство: жгучая ясность цели. Теперь он знал точно – чтобы спасти Леру, ему придется стать тем, кого он всегда боялся больше всего на свете: безжалостной тенью с лезвием вместо сердца.