— Это ловушка, — предупредил Ян, ощущая неясную тревогу, но было уже слишком поздно.
Каменная стена позади них с грохотом обрушилась, и в образовавшийся пролом ворвались ужасные существа – отвратительные гибриды людей и насекомых. Их хитиновые панцири не просто блестели — они были покрыты слизью, испускавшей кислый запах гниения. Глаза, слишком человеческие в чужеродных лицах, слезились от света зуба, выдавая остатки боли в этой чудовищной форме.
Тобиас, спотыкаясь, заметил на полу обломок зеркала. В нём мелькнуло его отражение — не испуганное, а яростное. «Я не жертва!» — рыкнул он, вонзив кирку в глаз твари. Хруст стекла смешался с хрустом хитина. Лера инстинктивно прижала зуб к груди, и он вспыхнул ослепительным светом, заставив чудовищ завизжать от нестерпимой боли, а Ян воспользовался замешательством тварей, чтобы вонзить свой острый нож в уязвимую щель между хитиновыми пластинами.
— Бежим!
С боем прорвавшись сквозь отвратительных тварей, они вырвались на поверхность через полуразрушенный канализационный люк, едва успев захлопнуть за собой тяжелую решетку. Карта была у них в руках, но Лера чувствовала – что-то неуловимо изменилось в ней самой. Воспоминания о любимой матери, о теплом запахе свежеиспеченного яблочного пирога, стали туманными, словно их стерли неведомой силой.
Эйнар, с осунувшимся, пепельно-серым лицом, терпеливо ждал их у колодца, услышав грохот из подземелья, вывел на руке знак — перечеркнутый круг. Знак замер в воздухе, вспыхнув синим пламенем точь-в-точь, как руны Яна в лесу.
— Они слуги Алконоста, стража «Чрева». Раз вы потревожили их сон, бойтесь теней даже днём — они не привязаны к тьме. - Эйнар выдохнул, вытирая дрожащей рукой пепел со лба.
— Алконост — не имя, а титул. Его носит страж «Чрева», тот, кто кормит Иуду страхом таких, как мы. Говорят, у него лицо брата и голос матери… чтобы жертвы шли на зов добровольно.
Марена, словно тень, безмолвно протянула Лере небольшой холщовый мешочек, доверху наполненный сушеными травами, источающими горьковатый аромат. — Когда пелена опустится окончательно, сожги эти травы у подножия Башни, — прохрипела она, и голос её звучал как шелест сухих листьев. — Едкий дым прожжёт путь сквозь наваждение, рассеет коварные иллюзии, сотканные тьмой.
Лера судорожно схватилась за висок, словно кто-то вырвал болезненный клок из самой ткани её сознания. Перед внутренним взором, как мутное отражение в тёмной воде, промелькнул силуэт матери. Лицо расплылось, обесцветилось, словно чернила, размытые осенним дождём, остались лишь руки, протягивающие душистый яблочный пирог… но от него теперь исходил тошнотворный запах крови. «Нет… — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я же помнила её голос…»
Ян, с непроницаемым выражением лица, не отрываясь, изучал древнюю карту, испещрённую непонятными знаками. Башня находилась всего в трёх лигах от них, словно дразнящая близость, но между ними и заветной целью простирался целый город, кишащий тенями и порождёнными кошмарами. Он обернулся на её беззвучный шёпот и, заметив дрожь, пробежавшую по её плечам, заботливо накинул на неё свой плащ, всё ещё хранивший терпкий запах дыма и привкус крови. Он притянул её к себе, окутывая теплом, и она уткнулась лицом в жесткую ткань его куртки, ища защиты.
— Готовься. «Скоро мы изменим правила этой жестокой игры», —прошептал Ян, и прежде, чем она успела ответить, накрыл её губы долгим, отчаянным поцелуем.
Поцелуй оборвался, оставив привкус пепла на губах. Ян отвернулся, сжимая рукоять ножа до побелевших костяшек, так, что кожа перчатки угрожающе затрещала. Ради неё он готов был стать монстром, запятнать душу тьмой, но до ужаса боялся, что однажды она увидит в его глазах то же, что и в глазах стриг – бездонную пустоту, заполненную лишь холодной яростью.
Глава 17. Алхимия страха и любви
Уставшие, поглощенные тишиной, они вернулись в хижину, где дым от очага, словно призрачная гадюка, обвивался вокруг почерневших потолочных балок, насыщая воздух терпким настоем сушеных трав. Сгорбленная старуха Марена, похожая на корень древнего дуба, ворошила кочергой тлеющие угли, беззвучно бормоча древние заклинания. Лера прижимала к груди глиняную миску с похлебкой, пытаясь удержать неуловимый вкус – смесь пряного тмина и горькой полыни. "Через пятьсот лет это станет изысканным угощением для хипстеров," – чуть не сорвалось у нее с губ, но она вовремя поймала на себе взгляд Яна. Его глаза, серые, как предгрозовое небо, изучали каждое ее движение, не из страха, а словно пытаясь расшифровать послание, написанное на языке, которого она и сама не знала.