Здесь даже пыль казалась магической — серебристая, оседающая на руки, как пепел сожженных рукописей. Каждый предмет хранил следы экспериментов: оплавленные края, трещины от внезапных взрывов, пятна, въевшиеся в дерево за века. Это было царство беспорядка, где даже хаос подчинялся скрытой логике алхимика. Очень атмосферненько.
Переодевание стало квестом. Штаны оказались мне большие, пришлось завязывать верёвку на три узла. Рубаха, доходившая до колен, пахла полынью и чем-то чужим — будто её последний владелец бродил в ней по астралу. Сапоги на два размера больше с подковами на каблуках. Левый сапог упрямо сползал, шлёпая по каменному полу, как голодный карп. Пришлось подворачивать голенища. Оставшись довольной своим видом, я вышла в первую комнату.
— Готова? — раздался голос Яна, как раз когда я пыталась заколоть рукав брошью в виде летучей мыши (нашла в кармане).
В главной комнате кипел котёл с отваром цвета детской неожиданности. Рядом, прислонившись к стеллажу с черепами, стоял тот самый парень. Теперь я разглядела его. Его рубаха заляпана воском, видимо, подмастерье алхимика. На шее амулет из когтя медведя (настоящего?). Взгляд любопытный и испуганный, как у кролика перед удавом. Русые волосы, волнистые, неряшливые. Глаза карие, вздернутый нос, усыпанный веснушками. Щеки пухлые, высокий, примерно 180 сантиметров.
— Тобиас, — кивнул Ян, помешивая жидкость, от которой шел пар с оттенком лаванды. — Мой… ученик.
Парень покраснел до корней волос и что-то пробормотал на чешском. Ян усмехнулся, бросив в котёл щепотку порошка пламя вспыхнуло зелёным, осветив надпись на стене:
«QUOD SUPERIUS SICUT INFERIUS»
«То, что вверху, подобно тому, что внизу»
Тобиас указал на мои сапоги, смущённо улыбнувшись:
— Pozor... podkova. (Осторожно... подкова).
Я посмотрела вниз — железная подкова на каблуке оставила царапину в форме руны Альгиз на полу. Ян вздохнул так громко, что задрожали склянки:
— Девушка, вы — ходячее проклятие.
Но в его глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение.
Глава 4. Альгиз: Дверь сквозь время
Комната, в которой мы стояли, пахла старым деревом и воском, словно часовня, забытая временем. Свет, пробивавшийся сквозь треснувшее витражное окно, рисовал на полу узоры, похожие на сплетение корней, кроваво-рубиновые блики скользили по моим рукам, будто пытаясь удержать. Где-то в углу тикали часы (как он их только достал в XV веке?) с треснувшим циферблатом, отсчитывали секунды, будто спеша к чему-то неотвратимому.
Ян увидел направление моего взгляда:
— Украл у одного монаха-еретика. Он утверждал, что они отсчитывают время до Судного дня. Возможно, не врал. — голос его звучал, как шорох пергамента, но в нем сквозила насмешка, прикрывающая что-то глубже.
— А, что не …? —отрывая взгляд от часов, не договорила я, потому что Ян уже стоял рядом.
Тень Яна слилась с моей, и в этом мимолетном единстве я почувствовала, как дрогнуло что-то в груди. От него пахло дымом и полынью, как от древних свитков, сожженных ради тайных знаний, но под этой горечью угадывался запах кожи, нагретой телом.
Его пальцы, коснувшиеся руны, оставили на пыльном полу серебристый след, будто прикосновение алхимика превращало даже пыль в нечто большее. Альгиз, выцарапанная на полу, теперь пульсировала тусклым золотом, словно в её линиях тек расплавленный янтарь. Но что-то было не так: концы защитных «рогов» руны закручивались в спирали, как змеи, готовые ужалить. Я слышала, как тише стал звук часов, будто время замедлялось, не решаясь двигаться дальше.
— Защита... или призыв, — сказал Ян, и его голос дрогнул, но не от страха. Взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на губах, будто ища ответа раньше, чем я его произнесу. Глаза, те самые «алхимические», мерцали двойным светом: в глубине зрачков горели крошечные руны, как печати в цепи заклятий, связывающих нас задолго до этой встречи.
— Ты знаешь, что происходит, когда Альгиз переворачивают? — он провел пальцем по воздуху над символом, и линия руны дернулась, будто живая. Его рука почти коснулась моей — между нами пробежала искра, заставив сердце колотиться. — Она становится зеркалом. Не щитом, а дверью. И кто-то... или что-то... уже стучится.
Я не успела ответить. Воздух сгустился, превратившись в мед, и мне стало трудно дышать. Ян не отводил взгляда, но его рука сжала моё запястье — холодное, как лезвие ножа, но дрожащее. Не для того, чтобы удержать, а чтобы не отпустить. Где-то за спиной упала склянка, разбившись с хрустальным звоном.