— Почему ты дрожишь? — прошептал он, и дыхание опалило кожу. В его интонации звучал вызов, но пальцы разжались, смягчив хватку, будто он боялся оставить след. — Ты боишься его... или меня?
Я отступила, но между нами натянулась «нить» — тонкая, как паутина, светящаяся полоска воздуха, пульсирующая в такт руне. С каждым ударом в висках звучал шепот на забытом языке, а на запястье, где он держал меня, осталось жгучее пятно, словно от прикосновения звезды.
Его губы дрогнули в полуулыбке. Взгляд упал на мою руку, где под рукавом виднелся шрам в форме спирали — тот самый, что я получила в детстве, упав с самоката. Но как он мог знать?
— Альгиз не защищает случайных, — он наклонился так близко, что наши тени слились в одну, а шепот коснулся уха. — Он связывает. Навсегда. Ты готова платить цену за такую защиту?
В его словах звучала угроза, но в них же таился вопрос, от которого сжалось горло. Ян отпустил мою руку, но «нить», между нами, не исчезла — она тянулась, как пуповина, связывая наши шаги, когда он повел меня к выходу.
— Ukliď to tady (Приберись здесь). — сказал Ян, не отводя от меня взгляда. Musíme si s hosty promluvit o samotě. (Нам с гостьей надо поговорить на едине).
— Dobře, mistře. Můžu se k vám přidat později? (Хорошо, учитель. Можно будет мне потом присоединиться к вам?) — бросая кроткие взгляды на меня, спросил Тобиас.
— Dobrá (Хорошо).
Всё еще держа меня за запястье, Ян пошел к выходу, на ходу хватая плащ. Толкнув дверь, мы вышли на улицу.
Дорога к дому Яна вилась меж старых клёнов, чьи ветви сплетались в арку, будто природа сама охраняла путь к его убежищу и скрывала нас от чужих глаз. Воздух звенел от холода, и я, едва сдерживая дрожь, пыталась согреться своими руками. Ян шел чуть впереди, его тяжелый плащ из грубой шерсти, подбитый лисьим мехом, развевался, будто черное знамя, но, когда я отставала, он замедлял шаг, не оборачиваясь. Ветер играл прядью его волос, выбившейся из кожаного шнурка, и мне вдруг захотелось прикоснуться к ней. Почувствовать, реальны ли эти черные шелковистые нити, или они сотканы из ночи. Внезапно он остановился, сбросил плащ и накинул его мне на плечи, не спрашивая. Плащ, накинутый на мои плечи, пахнул не только дымом и металлом. В складках ткани угадывался аромат сушеных роз, спрятанных кем-то в далеком прошлом. И он сохранил тепло Яна.
— Не умрешь от холода раньше, чем я узнаю твою историю, — бросил он, но в его грубоватом тоне сквозила некая тайная нежность.
Плащ был слишком велик для меня, и я почувствовала себя маленьким гномом. Противное ощущение. А этот древний жук начал подозрительно лыбиться.
Дом Яна возник перед нами неожиданно, фасад дома напоминал спящее существо: окна-глаза прикрыты ставнями, кирпичи, поросшие мхом, дышали сыростью, а дверь со скрипучей железной петлей казалась зубастой пастью. Ян провёл рукой по косяку, и что-то щёлкнуло внутри стены — механизм, скрытый веками. Дверь отворилась беззвучно, выпустив волну тепла с ароматом воска, металла и сушёного чабреца.
— Добро пожаловать в мою... берлогу, — произнёс он, и в его голосе прозвучала не только усталая ирония, но и усталость от одиночества.
Я шагнула через порог, и пол под ногами слегка прогнулся, словно дом вздохнул, ощутив моё присутствие. Прихожая тонула в полумраке, но дальше, за арочным проходом, мерцал оранжевый свет. Я последовала за Яном, мои пальцы скользнули по стене, покрытой резными символами, теми же, что украшали страницы алхимических манускриптов. Даже тишина здесь казалась густой, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, тиканием маятника в глубине дома да скрипом балок, будто дом дышал. Сквозь щели в ставнях пробивался холод, заставляя пламя в камине метаться, как пойманный зверь.
Гостиная напоминала смесь средневековой лаборатории и рыцарского зала. Стены, сложенные из грубого камня, местами были покрыты потрескавшейся штукатуркой с фресками, изображающими алхимические символы и созвездия. Потолок пересекали массивные дубовые балки, почерневшие от времени и дыма. На полу лежали ковры из грубой шерсти с узорами в виде переплетающихся змей и рун — их края были обтрепаны, а цвета выцвели, но они всё ещё хранили следы былой роскоши.
В центре комнаты стоял дубовый стол с неровной поверхностью, иссечённой царапинами от ножей и пятнами от реактивов. На нём теснились реторты с дымящимися жидкостями, пергаменты, испещрённые шифрованными записями, и весы с чашами из воронёной бронзы. Рядом, у каменного камина, стояли два кресла с высокими спинками, обитые потёртым бархатом. Огонь в очаге трещал, отбрасывая дрожащие тени на стену, где висел щит с гербом — стилизованной совой, держащей в когтях ключ.