Каждый предмет, от засаленного свитка до ржавого кинжала на стене, хранил следы бесчисленных экспериментов — и тайн, которые Ян унёс бы в могилу. И во всей этой густой тишине мой желудок дал о себе знать.
«Как же не вовремя» — краснея, я одариваю своего спасителя самой милой улыбкой, какую только имела в своем арсенале.
Ян исчез за холщовым занавесом кухни, оставив меня в одну. Оттуда, где он скрылся вскоре донеслись звуки лязга железа и шипение масла. Вернувшись, он поставил передо мной деревянную миску с дымящимся тушёным зайцем в вишнёвом соусе — мясо, томлёное в глиняном горшке с луком, кореньями и щепоткой шафрана. Аромат переплетался с дымом можжевельника, тлевшего в жаровне.
— Ешь, — бросил он, как приказ, а не предложение. — Если боишься яда, знай — я не тратил бы шафран на убийство.
Рядом с миской он положил ломоть чёрного хлеба, испечённого с тмином, и кусок копчёного сыра, покрытого синевой благородной плесени. Вилка отсутствовала, поэтому довольствовалась протянутой грубой деревянной ложкой. Вместо соли на столе стояла чаша с солью с травами — смесью чабреца и растёртых в порошок сушёных грибов, дающих горьковатый привкус. На краю стола лежала позвякивающая цепь с крючьями, возможно, для подвешивания котла, но больше похожая на орудие пыток.
Каминное пламя отражалось в его глазах, превращая их в расплавленное золото, когда он наливал глинтвейн в оловянный кубок — вино, подогретое с мёдом, гвоздикой и таинственной травой, которую он назвал «сердечником». На дне кубка плавали лепестки сушёного мака.
— Это не для сна, — усмехнулся он, заметив мой взгляд. — Для правды.
Пока я ела, Ян отрезал себе кусок сыра, но не притронулся к вину, что ещё больше меня насторожило. Вместо этого он пил холодный настой из полыни — мутную жидкость в стеклянном флаконе, которую держал в поясе. Его глаза неотрывно следили за мной, будто ждали, когда мак или шафран развяжут мне язык.
Глинтвейн обжёг моё горло, но с третьего глотка я ощутила, как тяжесть в висках сменилась странной лёгкостью. Тени на стенах затанцевали, а слова Яна начали звучать будто сквозь воду:
— Теперь говори. Кто ты на самом деле? Чья шпионка?
Я пыталась сопротивляться, но слишком большая концентрация мака и «сердечника» сделали своё дело. Его руки подхватили меня раньше, чем голова коснулась пола. Сквозь пелену навеянного зелья я успела ощутить, как его пальцы вплелись в мои волосы, осторожные и резкие одновременно, а голос прорывался сквозь туман:
— Myslím, že jsem to přehnal... (Кажется, переборщил немного).
Глава 5. Вестница железных птиц
Ян Блажек
Осень 1552 года. Окраина деревни, затерянной в гуще лесов.
Возвращаясь от старого мельника, чью хворобу едва удалось усмирить зельем из коры ивы и горькой полыни, я ощущал тяжесть в костях, будто в них влили расплавленный свинец. Пятьдесят шесть зим — возраст, когда тело напоминает о себе каждым скрипом суставов, словно несмазанные колеса телеги, но ум мельника, острый как скальпель, жаждал загадок. Воздух был пропитан запахом гниющей листвы и дымком далеких костров, а ветер, холодный и резкий, словно нож мясника, продирался под полы плаща, цепляясь за кожу ледяными когтями. Дорога вилась меж чёрных елей, чьи ветви, облепленные хвоей, стлали тени-паутины под ногами, а вдалеке выл волк, будто предрекая беду. Внезапно — крики. Не человеческие, а звериные, рвущие глотку.
Толпа на заднем дворе кузницы. Кузнец Петро, его мускулы вздувались, как узлы на дубовых корнях, молочница Галя, от которой несло парным молоком и кислым страхом. Их глаза сверкали, как раскаленные угли в горне, а в руках Петро топор дрожал, словно жаждал рассечь плоть. Возле сарая, покосившегося под грузом лет, — девушка. Не местная. Одежда её была словно сшита демоном: синие, обтягивающие стройные ноги штаны из ткани, тонкой, как паутина, с прорехами, будто их клевали вороны. Толстая рубашка грязно-голубого цвета обвивала её стан, а узоры на ней переливались, словно чешуя змеи. Волосы — темно-русые, до плеч, растрепаны в безумии бега, пахли дымом и чем-то чужим, сладким, как мед с горькими травами. На щеке — царапина, алая нить на фоне мрамора кожи. Вся в грязи и полна ужаса, она казалась ланью, загнанной в капкан.
Петро занес топор, лезвие блеснуло, как зуб волка. Галя, с вилами, чьи зубья дрожали в её руках, шагнула к хрупкой фигурке. Девушка что-то кричала, но слова тонули в рокоте толпы, словно её голос — высокий, чистый, как звон разбитого хрусталя — резал слух, будто не из этого мира. Люди хотели крови. Их смех, хриплый и неровный, висел в воздухе, как смрад от гнилого мяса, а в глазах плясали отблески костра — дикие, ненасытные.