— Вижу, ты вернулся с подарком, — рокочущий голос болезненно отзывается в голосе Сола. Повернув голову, он видит Рипперджека — мрачную громаду на фоне окна.
— Взял поносить. Собираюсь вернуть через пару дней, — пытается шутить Сол.
— Думаешь, бульон из пальца Короля Чумы поможет тебе?
— Уверен.
Джек какое-то время молчит. Слышно как он мерно дышит, с глухим сипением втягивая и выпуская воздух.
— Я пришёл убить тебя, — наконец произносит он. Голос его не меняется, но что-то внутри подсказывает, что намерение это твердо. Может так оно и лучше? Лучше, чем мучительно умирать, пожираемым чумой?
— Я чем-то провинился? — спрашивает Сол.
— Нет, — чудовище издаёт довольный рык. — Не всё в нашем мире имеет причину. Я не имею.
— Ты можешь себе это позволить, — кивает Сол. — Но я могу дать тебе причину не убивать меня.
— Чума — не причина. Меня не волнует, когда ты собирался умереть — завтра или через сто лет. Моё появление всегда перечёркивает планы смертных.
— Нет. Причина в другом. Я стану твоим источником дохода.
Джек коротко взрыкивает — это, видимо, означает насмешку.
— Твой порох — плохой товар.
— Это так, — Сол закашливается, тяжело и надсадно. — Хватит кустарничать. Индустриальная эпоха… Другие масштабы. Я построю…химическую фабрику.
— В том случае, — назидательно произносит монстр, — если чума не заберёт тебя.
— Не заберёт, — Эд говорит с уверенностью, которой не ощущает. — У меня ещё есть здесь дела.
Он слышит, как стучат по полу когти Рипперджека. С трудом повернувшись, видит, как чудовище подходит к окну. Почувствовав взгляд Эда, Джек оборачивается.
— Я вернусь, через три дня. Если я увижу, что твой подарок ещё с тобой — ты умрёшь.
— Принеси с собой золото, — саркастически улыбается Сол. — Много золота. Оно нам понадобится.
Часть вторая
ИМПЕРСКИЙ ФАБРИКАНТ
Глава шестая
Голос чувств и доводы рассудка
— Мистер Эдвард Сол, — хозяин дома, средних лет мужчина в коротком черном парике и флотском мундире с золотыми эполетами, указывает кистью в сторону Эда. Тот вежливо кивает. Хозяин поворачивает голову направо, указав на невысокую, болезненно-худую девушку. — Мисс Анна Лоэтли.
Эдвард улыбается вежливо, но немного натянуто. В узком, неудобном камзоле и жестких туфлях, с гладко выбритым лицом и надетым на голову парике он до сих пор ощущает себя «не в своей тарелке». Олднонская светская мода ближе всего к европейской конца восемнадцатого — начала девятнадцатого столетия. Уже не в ходу расшитые золотом и кружевами камзолы и пышные платья, но все же удобство во многом становится жертвой внешней эффектности. Одно лишь немного утешает — женщинам, по традиции, приходится куда тяжелее мужчин.
— Замечательно выглядите, — комплимент, обязательный в этом случае, выходит как-то неуклюже. — Рубины замечательно подчеркивают белизну вашей кожи.
— Спасибо, — едва заметно кивает девушка, старательно избегая встречаться взглядом с партнёром на вечер. Едва ли ей много больше двадцати, но, похоже, что она перенесла долгую, изнуряющую болезнь. Слишком худая и слишком бледная, чтобы казаться симпатичной даже по меркам зацикленного на теме диет и похудания двадцать первого века. Для олднонцев же мисс Анна Лоэтли и вовсе должна казаться дурнушкой. Это вполне объясняет причины, по каким хозяйка дома свела её с Эдвардом Маллистером Солом.
Перед обедом хозяин дома подводит мужчину к той женщине, которая была уготована ему в партнерши на вечер, и знакомит их. Мужчина кланяется, не протягивая даме руки, и развлекает ее легкой беседой. Когда наступает время обеда, он сопровождает ее в столовую и садился рядом с ней. Как правило, чем ниже социальный статус мужчины, тем страшнее, дурнее и хуже доставалась ему партнерша. Званный обед — это не время чтобы рушить социальную стратификацию.
Званые обеды, устраиваемые богатым сословием Олднона, Алина описывала в своем дневнике часто и подробно, за что Эдвард был ей безмерно благодарен. Теперь, когда из трущоб Западного Края он начинает стремительное восхождение к особнякам Восточного, умение вести себя в приличном обществе ему требуется как воздух. И сегодняшний вечер — едва ли не самый важный в намеченном пути — прежде всего, потому что первый.