Он устало брякнулся на стул и закрыл лицо руками. Воцарилось странное, тягучее, какое-то вибрирующее молчание. Собаки, от крика Титова вскочив со своих мест, уставились на хозяйку.
Виктория Евгеньевна, указав собакам на место около камина, куда те снова послушно улеглись, тихо заметила:
— Видите, во что вы превратили Витю? Это ваша вина!
Она превратила? Ее вина?
Наследница подошла к мужу, поцеловала его в щеку. А Титов, вдруг убрав руки от лица, хитро посмотрел на Вику.
— Что, Косачева, поверила? Думала, что я рехнулся? А я опять тобой манипулировал! Как была простофиля, так ею и осталась…
Вероятно, он даже был прав. Вика испытала чувство брезгливости — но не к Титову, а к себе. И как она могла снова поддаться на трюки этого манипулятора?!
Того самого, который, двенадцать долгих лет дурача маститых медиков, отточил свое мастерство до совершенства.
Как ни в чем не бывало Титов продолжил:
— Небось думала, что начну биться в истерике, упаду на ковер с пеной у рта?
— У вас нет ковра, — заметила Вика и, еще раз нащупав ранку во рту, которая больше не кровоточила, взяла недоеденное яблоко и принялась с беззаботным видом грызть его.
Хотя на душе было муторно и мерзко. Но как иначе-то на полуночном ужине в замке тьмы?
Титов, ухмыльнувшись, снова поднялся, подошел к камину и резко развернулся.
— Скажи, Косачева, кого ты больше всего любишь?
Вика, не желая отвечать на этот вопрос, произнесла:
— Вот у тебя, Витюша, проблем с этим нет. Ты всегда любил, любишь и будешь любить только одну персону во всей видимой, а также невидимой Вселенной — себя самого!
Титов с насмешливой улыбкой прервал ее:
— Но речь-то, Косачева, не обо мне, а о тебе. Ладно, не хочешь отвечать, не надо. Тогда адресую этот вопрос Вичке, моей Вичке!
С другого конца стола подала голос Виктория Евгеньевна:
— Она любит мужа. Сына. Своего «голубенького» дружочка Виталика.
Виктор Титов, улыбаясь еще шире (а его глаза при этом оставались холодными и безжизненными), подытожил:
— Верно, Вичка! Причем именно что в этой последовательности. Удивительно, но факт, Косачева: своего мужа ты любишь больше, чем собственное чадо. И не удивлюсь, что своего дружка-«голубка» ты любишь тоже больше, чем свое собственное чадо. Какая ты после этого мать?
Вика на мгновение прикрыла глаза. Титов прав, но откуда, черт побери?..
Вот именно, черт побери!
— Судя по реакции, наше предположение верно! — продолжил Титов.
А его жена пропела:
— Твое, Витя, исключительно твое.
Вика открыла глаза и уставилась на вазу с фруктами.
— Сознаюсь, Косачева, все эти долгие двенадцать лет я мечтал выйти — и убить тебя. Разрабатывал самые ужасные, невероятные, технически неосуществимые способы. И только не так давно понял — нет, убивать тебя я не буду. Убивать будешь ты!
С этими словами он нажал невидимые кнопки на поверхности стола, на одной из стенных панелей выдвинулся огромный плоский черный экран, на котором высветилось: «24:00:00».
А потом побежали секунды, и Вика поняла, что это идущие наоборот часы. «23:59:59», «23:59:58», «23:59:57».
— Время пошло! — заявил Титов. — Твое время, Косачева!
Вика, жуя яблоко, спросила:
— И когда сутки истекут, то вы меня отпустите? Отлично! У вас тут в замке тьмы классно. Вы мне покажете свои пыточные камеры?
Она ничуть не сомневалась, что у этой сладкой парочки в самом деле имелись пыточные камеры.
А также скелеты в шкафу — и не только там. И не только скелеты.
— Что, корчишь из себя крутую, Косачева? — спросил Титов, опять занимая место за столом. — Вичка, объясни этой дуре!
Виктория Евгеньевна, вздохнув, сказала:
— Витя прав. Убивать будут не вас, убивать будете вы. У вас имеется двадцать четыре часа, а теперь уже чуть меньше даже, чтобы совершить убийство!
Вика прекратила жевать еще до того, как начала говорить наследница, потому что боялась услышать опять какую-нибудь кровавую ересь и от неожиданности прикусить язык, и теперь парировала:
— А с вас начать можно?
Арктические демонические псы у камина угрожающе зарычали — это Титов швырнул в них недоеденным яблоком Вики.
Они хотят, чтобы она убила человека? Ну надо же!