Здесь шеф по моему замыслу должен смешаться, прижать ладонь к сердцу, счастливо вздохнуть, потом схватить мою руку, потрясти её и захлопать в ладоши. «А может, наоборот начать сбивчиво убеждать в обратном, – с надеждой подумала я. – Нет, это вряд ли».
На всё про всё отпустила ему полминуты, после чего мягко, но решительно отстранилась и произнесла:
– Я знаю, вам после всего этого тоже нелегко. Поверьте, я, многоуважаемый шеф, тоже сожалею о прошедшей ночи, о нашем необдуманном поступке.
Нет, «многоуважаемый шеф» здесь как-то звучит чопорно. Попробуем без этого.
– Я опечалена не меньше вас, – снова сказала я. – И считаю, нам необходимо время, чтобы переосмыслить происходящее, нужна цезура, поэтому я хочу уехать на время в отпуск.
В этом месте я сморщилась и снова заколола волосы назад, залила их лаком, накрасила помадой губы ещё ярче, нанесла на веки тёмно-серые тени. «Цезура» звучит как-то литературно, мы же не на редколлегии. «Тайм-аут»? Нет, слишком спортивно. А как тогда? «Передышка»? Просторечное выражение, не мой уровень. «Антракт»? Чересчур театрально.
Взяв телефон, я нашла синонимы к слову «цезура».
– Паузу! – воскликнула я. – Вот дура, конечно, нам надо взять паузу, Альберт Александрович!
В этом месте шеф, соглашаясь, по-любому, должен заплакать от счастья или горя и нежно погладить мою руку.
– Да, Альберт Александрович! – ласково сказала я. – Нам необходимо взять паузу в отношениях, привести чувства в порядок, ведь минувшая ночь, всем понятно, была ошибкой.
Шеф обречённо и чувственно или радостно и игриво (я более склоняюсь ко второму) спросит, насколько длинной будет пауза.
Я задумалась, посмотрев на себя в зеркало. Нужно дать истинно дамский ответ: очень приблизительный и неопределённый, чтобы не прогадать.
– Спрашиваете, сколько продлится эта пауза? – поинтересовалась я у роняющего слёзы от счастья или горя шефа. – Скажем так: до тех пор, пока мы не поймём: что это было сегодняшней ночью?
Такой ответ был то, что надо! Дипломатично, тонко и красиво. Я наградила себя за это бурными, продолжительными аплодисментами.
– Ну и устала же! – я обмахнула лицо лежащим рядом свежим номером еженедельника «Блондинка рулит». – А ведь это только репетиция. Не такое-то простое дело – расставлять все точки над «i», когда хочется броситься Бабаевскому на шею и целовать его, целовать!
Ближе к полудню шеф спустился в ресторан: война войной, а обед по расписанию. Покушать он любитель. Как это Бабаевский не оценил подвиги Натахи и не повёлся на её пироги-ватрушки?
Я откашлялась и подсела к нему за столик.
– Альберт Александрович! – твёрдо сказала я. – У меня к вам серьёзный разговор. Он касается нас обоих. Вы готовы со мной поговорить?
– Серьёзные разговоры сегодня отменяются! – Глаза его предупреждающе блеснули, губы сжались.
– Альберт Александрович! Мне кажется, что наши отношения после сегодняшней ночи зашли в тупик.
Бабаевский усмехнулся и протянул руку к тарелке с круассанами:
– А мне так не кажется. У тебя голова болит, что ли? Поэтому от меня сбежала? Проснулся, а её след уже простыл. И почему мы снова на «вы»?
– Нет, не болит! Альберт Александрович, я поняла, что всё стало…, – снова сделала я попытку поговорить серьёзно.
Бабаевский взмахнул правой рукой: молчи.
– Хотел сказать об этом Восьмого Марта во время ужина, но раз уж речь зашла сейчас… ты выйдёшь за меня замуж?
Я полностью забыла свою отрепетированную ранее роль, да что там, потеряла, как пишут во второсортных романах, дар речи, но потом частично его восстановила.
– О, а что, так можно? Вот так, сразу?
– Нужно! Ты же вчера всю ночь мне в любви признавалась, и я тебе об этом тоже говорил, только по-другому. Не поняла?
– Не-ет…
– Так вот сейчас говорю: я тебя люблю. Давай поженимся уже! Всё равно вместе живём.
– Да-давай, – от неожиданности я начала заикаться. – Но я не помню, что говорила тебе о любви.