— Обещай, что вместе со мною сгоришь, — эхом откликнулся Ян. — Я обещал, я сотни раз клялся, и я лучше всех знаю, что ты никогда не был святым. Но это не значит, что тебе не положено счастья, Влад. Ты заслуживаешь его так же, как и весь Ад. Как любой из нас. И мы сражались за это.
Они помолчали. Где-то на границе мира брезжил рассвет, и Ян ненадолго метнулся к окну, раскрыл его, чтобы свежий ветер ворвался в дом. Закурил, вздрагивая, успокаиваясь. Прикусил сигарету, протянул руку к опустевшей рюмке, обвел пальцем грань, налил обоим.
— За конец света, — неровно улыбнулся Ян, поднимая ее; короткие, но емкие тосты он умел выбирать как никто другой.
— За конец света! — лихо, стараясь отбросить все сомнения, согласился Влад.
Молча чокнулись рюмками, едва не расплескивая через края, выпили залпом — обожгло, опалило глотку, что Влад задохнулся. Как будто и правда рухнула тьма, скрыла все, стерла родное лицо. По телу прошел адский жар, прошибло; Влад помотал головой, но его замутило, не прояснилось ни на миг…
Пятнадцать лет назад в такую же они тоже убеждены были, что непременно погибнут под окровавленными железными сапогами истории, прогрохотавшей маршем по Аду; тогда они схватились друг за друга намертво и до сих пор не могли разомкнуть рук. И не хотелось; Влад как раз нашарил чужие прохладные пальцы, сомкнул на них свои, сразу почувствовав ответное пожатие.
Как и в тот раз, хотелось делать глупости. Отчаянно, как воздуха.
— Выходи за меня, — брякнул Влад.
И уставился на Яна, сам не веря, что это он тут сказал, не уверенный, что не придумал это на пьяную голову, а слова и правда прозвучали на тихой кухоньке; почему-то он забыл, как дышать, забыл, что снова жив, а не бесплотный дух, которому можно выкинуть все человеческое, да у него все из головы вылетело, и пусто там стало.
— Я… Нет, — неловко ответил Ян. А потом что-то столь же неясное прокатилось по его лицу, быстро, незаметно, и он торопливо отвернулся, часто, загнанно дыша.
— Я недостаточно?..
Обжигающее чувство в груди было уж точно не от водки. Влад тоже отвернулся, не желая, чтобы было видно, как болезненно перекосилось лицо. Так бы они сидели вдвоем, выворачивая шеи в разные стороны, но Ян прижал его ближе, ласкаясь, беспорядочно проводя руками по плечам, по шее, по лицу, обрисовывая скулы, и Влад слабо ник к нему, чувствуя себя особо разбитым, вдрызг пьяным и неприкаянным, ничьим, хотя его держали сильные руки. Гадал про себя — зачем попросил, за что ему отказали. Но винить Яна не мог — винил себя за слишком развязавшийся язык и вскачь побежавшие мысли.
— Я ведь… никогда… никому!.. — воскликнул он отрывисто. — Даже не думал! Но тут…
— Я знаю, знаю, — зашептал Ян, точно боялся в полный голос говорить, хотя квартира была совсем пуста. — Ты самый лучший, правда. Но… ты пьян, мы оба сильно пьяны, умаялись за день, напуганы судьбой, — устало вздохнул он, неуютно поводя плечами. — Такие решения надо принимать серьезно и трезво. Давай с утра! — предложил он с небывалой надеждой.
— Может, это я для храбрости выпил.
Влад проворчал это, утыкаясь ему в ключицу, чувствуя невнятную обиду, хотя даже не знал, всерьез ли он спрашивал или в шутку это высказал, просто так, потому что на удивленного Яна хотел взглянуть. А теперь ныло тоскливо, обидно в груди, точно он и правда на что-то истово надеялся, точно струна какая со звоном лопнула, оглушая его, и Ян наверняка почувствовал сам: контракт пошаливал, как будто трясло его. А все же — правильно он говорил, как и обычно, сохраняя рассудок в самые безумные моменты…
— Нам же и так хорошо, — словно стараясь успокоить, говоря ласково, напомнил Ян, коснулся его груди, находя под рубашкой спрятанный амулет — от него растеклась прохлада. — Одна душа на двоих… У тебя моя бессмертная душа, разве нужно что-то еще? Зачем штамп в бесполезном человеческом паспорте, кольцо?
— От одного кольца я бы точно не отказался — того, что Соломона, — признался Влад. Встряхнувшись, он заново наполнил рюмки. Из головы не шло, и он знал, что сам напоролся по глупости — не в то время и не в том месте. Забыть бы. Взять и проснуться утром, точно не было ничего.
Он прижмурил глаза, одновременно боясь ухнуть в сон. Знал, что там явью станет давний кошмар, в котором Ян бездыханно лежит перед ним, бледный, сломанный; такие сны приходили в самые темные ночи. Но Ян мерно, рокочуще мурлыкал что-то, приговаривал, надежно его убаюкивая. Влад почувствовал, как невесомо прижимаются ко лбу — под рогами, как обжигает прикосновением. Улыбнулся тихо, кивнул: хорошо ведь, и так хорошо, спокойно и тепло, точно его закутали в тяжелое пуховое одеяло… И больше ему нечего было желать.
На этой мысли Влад утонул во тьме.
========== Глава XVIII ==========
На то, чтобы узнать Гвардию, привыкнуть к ней, прижиться, Рыжему дали всего-то несколько дней. В самый первый он попал в Ад в сопровождении нездорово оживленной Роты, предвещающей погоню, охоту, рывок — сразу в пропасть. В беспорядке, смущенный громкими голосами, Рыжий почти ничего не понимал и хлопал глазами, пытался что-то сказать, спросить, но не успевал. За ласковой демоницей Айей, поманившей его, Рыжий кинулся сразу же, а потом едва не заперся в выданной ему комнате, напуганный толкотней внизу, всеобщим братанием, вспыхнувшей радостью, хохотом и гоготом, присвистом, визгом и воем в псарне, откуда адские гончие почуяли вернувшихся, и отзвуком прокатившимся взрыком конюшен. И обидно было, что ему там не нашлось места; Рыжий сам удивился этому детскому чувству. Может, потому он вскоре поплелся к Варсейну — единственному существу, которое он мог назвать другом.
Пропала Ринка, сгинув в мире наемников, бесконечно далеком от Рыжего; Саша, бросив вещи, сразу же отправился знакомиться с прихорашивающейся Столицей в компании той милой девочки, Белки, хотя казался бледным и больным. По соседству жил Вирен, и по его комнатушке было видно, что обитает он тут многие годы: захламленным и уютным показалось Рыжему его жилье, куда он с позволения Вирена, данного с легкой руки, совсем без раздумий, любопытно сунул нос.
То, что встретило Рыжего, Вирен, посмеиваясь, самовольно называл «творческим беспорядком»; его мать именовала бы комнату не иначе как хламовником, а сам Рыжий с сомнением переминался на пороге добрых пять минут. Старая продавленная кровать, цветастые подушки — ручная вышивка; коврик на полу, потерявший цвет, обычная, дешевая мебель — она была бы безликой, если б не привычка Вирена писать что-то прямо на столе, выцарапывать ножом отдельные фразы. Особо поразили его книги — все сплошь людские. Они громоздились на полках, неаккуратно прибитых, на столе вздымались кучами, попадались под ноги, подпирали платяной шкаф вместо одной из утерянных отчего-то ножек.
В эти недолгие пару дней они сдружились с Виреном особо крепко; тот вдруг оказался интересным собеседником, сам скучал, шатаясь по мелким поручениям. С мучением Рыжего, которого оставляли под охраной каждый раз, этого было вовсе не сравнить: он сидел в казармах, вжавшись в угол, пока одни его охранники резались в карты, а другие шастали по внутреннему двору, охраняя. Вылазка в замок Мархосиаса оказалась единственной его прогулкой. Лишь из восторженных рассказов Вирена, вернувшегося с облавы на окраинах, Рыжий узнавал последние новости, хотя и подозревал, что участие конкретно Вирена слегка приукрашено. А сам практиковал заклинания, стараясь, разучивая новые. Знал: его отпустят после того, как он уничтожит кольцо.
А Вирен охотно делился историями о жизни в Гвардии, понемногу рассказывал о себе; кусая губы, словно выплевывая слова, поведал о своих ожогах, а после показал Рыжему несколько зарисовок: давно Вирен мечтал перекрыть уродливые розоватые отметины татуировкой, но не мог выбрать рисунок. Пользуясь вбитым в голову знанием о древних рунах и заклинаниях, сам Рыжий попытался переплести магию. На защиту и удачу — простенький став, который он от души украсил завихрениями, напоминающими ползучие лозы. Кажется, Вирену он понравился.