На вопросы Вирен всегда отвечал, и это качество Рыжий в нем ценил: остальные гвардейцы, занятые расследованием и поисками врага, отмахивались. Правда, не всегда выходило легко.
— То есть, — упрямо пытаясь разобраться, уточнил как-то Рыжий, — по документам Кара тебе тоже… приемная мать?
— Ага. Женщина-отец. Она не любит феминитивы.
— Что не любит?..
Иногда Рыжий терял веру в то, что может говорить с гвардейцами и не сходить с ума. Но, находясь рядом с Виреном, единственным, кого он из этой ватаги знал, он мог запросто изучать Роту; впрочем, больше всего в Вирене было от капитана Войцека: насмешка, взгляд, и лучащийся теплом, и подначивающий, вызывающий, с ехидцей, подхваченные мелкие привычки. Однако это не было слепое подражание кумиру, жадность, воровство — нет, Вирен впитал это, сам того не замечая. Может быть, в самом Рыжем кто-то из старых знакомых семьи смог бы углядеть отца…
— Обычно в документы записывают максимум двоих, тут ты прав, — наконец серьезно сказал Вирен. — Но кто бы, скажи мне, посмел помешать Сатане? К тому же, — значительно добавил он, — Гвардия была создана, чтобы ломать правила.
Это был вечер, когда в замок приволокли бумаги и книги Мархосиаса, а они с Виреном сидели на крепостной стене и рассматривали фигурки, бегающие внизу. Солнце жарило спину, а Рыжему совсем не хотелось говорить, он наблюдал, и Вирен великодушно болтал за двоих. Столько он узнал о Роте, что казалось, жил с ними с ранних лет, как Вирен, а в другие времена Рыжий резко вспоминал, что все это — обломки, присказки, забавные истории, а настоящих их он никогда не увидит. Но он благосклонно слушал про причуды близнецов Зарита и Гила, которых разделять было невозможно, а один всегда чувствовал боль другого; про сурового на вид, но исключительно романтичного Волка, который какой год мыкался и не мог принести Айе свадебный кинжал — Рота уж готова была сделать это сама; про знойную красавицу Дэву, которая отшивала Вирена упрямо и стойко, пока он не стал ее уважать; про терпеливость Айи, лучащейся материнской лаской, но и готовой сразиться за своих детенышей, как дикая волчица; про болезненного мага Кость, которого все по-семейному прикрывали…
К тому, что у Роты два равных вожака, было труднее всего привыкнуть. Очень долго Рыжий знал, что за власть насмерть дерутся в пустынных бандах, что каждый хочет подмять, возвыситься, придавив другим горло. Демоны, которых он знал, были жадны. А здесь жило что-то особое, двоеликое, что Рыжий не мог объяснить. Но понял сразу, что во главе отряда стоит и взбалмошный капитан Войцек, клыкасто скалящийся, громкий, такой истинно гвардейский, и с виду ломкий капитан Ян с его пытливыми прожигающими взглядами.
«Маг, тоже мне! Душа-то у нас одна на двоих, ты по чему считаешь, по головам?» — с каким-то маньяческим увлечением переспросил Влад, когда Рыжий несмело упомянул это вчера поздним вечером; Влад, видно, часто спорил на эту тему, потому представил будущий разговор и мысленно одержал в нем несколько блистательных побед. И Рыжий позорно бежал с поля боя. «Я думал, в сказках…» — бормотнул он, прежде чем прицепиться к Ринке с бесполезным разговором, срочно спасаясь. Смеясь, Влад махнул ему вслед.
— Они — моя семья, — заявил Вирен открыто и даже радостно; глаза его сверкали, смеялись. — Гвардия меня воспитала, и я всегда буду помнить их добро.
После этих слов Рыжему особо совестно стало, и он в который раз подумал, что нужно будет непременно навестить Мерил, что томилась во Дворце. С сестрой он не виделся долгие годы, и впервые им довелось бывать так близко, а он раскачивался и сомневался.
— Я боюсь, что она меня не признает, — сказал Рыжий по секрету. — Что нам не о чем будет говорить. А еще я страшно виноват перед Мерил, что сбежал из дома, точно преступник, никому не сказал… Она никогда не укоряла меня в письмах, но если…
— Ты не узнаешь, если будешь сопли жевать и тормозить! — решительно заявил Вирен. — Завтра же встретишься с ней: во Дворце будет большое собрание, нам всем туда идти. После и пересечешься с сестрой.
Все следующее утро Рыжий не мог спокойно сидеть, ерзая и извиваясь на месте, точно, как мрачно выразился недовольный Влад, за зад ужаленный. Не способный сосредоточиться на простейших заклинаниях, он злил капитана Войцека, разражавшегося глухим песьим рычанием, но ни слова не сказавшего Рыжему. Слыша этот раскатистый звук, Рыжий вжимал голову в плечи и пытался, правда выводил заклинания, но в последний момент все срывалось, когда в голову настойчиво лезли образы Мерил, еще совсем ребенка, нескладного и долговязого, каким он ее запомнил.
Вместе с Владом и Ринкой они сидели на складе, где раздвинули шкафы, в которых таились загадочные коробки. Пахло принесенным из мира людей нафталином и пылью. Укромный закуток вмещал стол, на котором лежали друг на друге раскрытыми найденные книги, несколько старых кожаных кресел — Влад сказал, они раньше стояли в капитанском кабинете, но со временем безобразно истерлись; кресла заменили, но выбрасывать пожалели. Именно благодаря чьей-то бережливости они могли вольготно раскинуться и коротать время на складе.
И Рыжий благодарен был, что Влад не мучает его на глазах у всех гвардейцев, как мог бы; на того напало какое-то забавное милосердие, хотя в остальном его точно убавилось: Влад гонял Рыжего бесконечно, брал измором, заставлял отрабатывать одно и то же раз за разом, пока руки не стали сами двигаться. Именно этого Влад и добивался: автоматизма, въевшейся привычки, инстинкта. Оставалось лишь мечтать о тихих уроках Ярославы, щадившей его и просившей не перенапрягаться.
Безмолвным наблюдателем его мучений была Ринка. Она засела рядом, никем не приглашенная, и внимательно следила за ними. Владу она сказала, что должна наблюдать за Рыжим по просьбе Евы (ему до сих пор непривычно было, что в Аду Ярославу так зовут — и еще чуднее было осознавать, кто такая его наставница). А вот ему казалось, что Ринка желает спрятаться подальше от гвардейцев и забиться в тихий уголок.
Они говорили о Мархосиасе, потому что в тишине, разбавляемой лишь шепотком Рыжего, можно было свихнуться.
— Интеллигенты — самые страшные люди, — поучал Влад, ненадолго отвлекаясь от потуг Рыжего выдать какое-нибудь сносное заклинание. — Я могу понять человека воинственного и вспыльчивого, по нему всегда видно, когда кинется, что от него ждать. По лицу читать можно, как по книге. Эти же… Вроде улыбается, говорит вежливо, а потом — нож под челюсть с проворотом. Внезапно прыгнет, момент подгадает, когда ты расслабишься. Напоследок обязательно скажет: «Прощай»… Правила приличия ведь обязывают! Такие милые и смирные оказываются всегда маньяками, которые человека могут в три пакета разместить.
— Вы прям эксперт, — цокнула Ринка. Она сидела в самом углу комнаты, вжавшись в кресло; так Ринка никого не подпускала за спину.
— Да-а! — значительно протянул Влад. — Знаком с одним таким. Приходится.
Магия сверкала между пальцев Рыжего, прирученная и смирная, и он рывком поднял голову на Влада, хвастаясь удавшимся боевым заклинанием: оно было Высшим, а удержать получилось-таки! Теплых слов он от Влада и не ждал, но приятно было их услышать, а потом тот объявил долгожданный перерыв.
Стащив себе на колени старую книгу, Рыжий листал ее и вчитывался в заумный текст о фамильярах; сам Влад презрительно хмыкал на это, говорил, что любой маг, даже самый зарвавшийся, не должен принимать роль Творца и лепить себе простенький животный разум — помощника, через которого черпали энергию.
— Вы так делаете с мраком, — неохотно выговорил Рыжий, всем видом показывая, что не желает оскорбить: никто в здравом уме не решился бы сказануть такое Высшему боевому магу. А он был недоучкой и совсем не знал, сможет ли отразить летящий в лицо ком заклинания.
Но Влад всерьез задумался, покачал головой.
— Нет, здесь иное. Почти симбиоз — забавно об этом говорить, когда у меня больше мрака в венах, чем крови, уж я уверен… У нас обоих есть сила, но Ян не умеет и не желает ей пользоваться, потому делится. Если тебе не нужно — отдай нуждающемуся, и все такое.