Гостиная содрогалась от новостей, запросто преодолевающих и толстые стены, и гвардейскую стражу, текущих по нитям изнанки. Когда до них донесся вопль от балкона, передаваемый многими глотками, к окнам стало не протолкнуться. Там сгрудились, налезая друг другу на головы, чуть не затаптывая. Мать оставила ее, ахнула, кинулась в самую толчею (послышался треск ткани ее лучшего платья), а Белка не пыталась разглядеть кусочек площади, она уставилась в противоположный угол, куда забились Рыжий и Ринка, нависшие над маленьким амулетом и едва не стукающиеся рогами. Они лучше всего отражали то, что происходило снаружи.
Когда они уверовали, что Сатаны больше нет, завыли. Старые и молодые, растерянные и яростные, все они заголосили, оглушая и крича, не слыша ничего и споря сами с собой. Одни орали, что Кара убита, а другие доказывали, что Гвардия не погибает, не сдается. Сердце Белки колотились шаманским бубном — все ее мысли были сосредоточены на том, чтобы Кара встала, взмыла в небо. Она молилась, возможно. Самой Каре — почему-то веря, что она услышит и воспрянет.
Приникнув к Саше, она спрятала лицо от других, вжалась в отворот его костюма, позаимствованного из шкафа старого отцовского камердинера, чтобы никто не заметил слез. Хотя многие плакали — особенно дамы. Одни от искреннего ужаса, иные — следуя примеру. Белка рыдала тихо, по-детски, кулаками размазывая слезы по полыхающим щекам, давясь и всхлипывая. Она не могла вообразить мир без Кары и Гвардии — всю жизнь она знала их и не представляла ничего иного. Несмело, трогательно смущаясь, Саша обнимал ее за плечи. Лицо его было задумчиво и темно, он часто моргал.
Когда появился Самаэль, Белка не уловила, но точно поняла, когда Кара показалась в небе. Ликование ее невозможно было сравнить ни с чем, и она совсем не замечала смятения других. Голоса с небес грохотали. Знакомые интонации Кары, насмешливые, лихие, чуть скрипучие от боли, осторожные и петляющие, словно она кралась по хрусткому весеннему ледку, чудом увиливая от черных глоток полыньи. И голос Самаэля, совсем чужой, похожий на голос любого мальчишки, кажущийся очень молодым. Мир замер на ребре монеты.
— Ева не отзывается! — услышала она и Ринку, что стояла удивительно близко и хмурилась, постукивала по амулету тонким пальцем. — Ничего не понимаю. Где же Мархосиас?
Рыжий был бледен, и его веснушки бросались в глаза. Он нелепо топтался на месте, нескладно пожимал плечами. Следить за ним открыто было неприлично, потому Белка косила, чуть глаза не болели. Она вдруг увидела, что в маленькой душной гостиной вот-вот должна была разыграться сцена не менее важная, чем над площадью. Потому что Рыжий столкнулся взглядом с маленькой фрейлиной, которая среди прочих, посланных первой леди, успокаивала нервных дам, утешала их и воодушевляла, подавала платочки. Взгляда этого Рыжий прежде избегал, но тут они столкнулись и уставились недоверчиво, пораженно. Неровная улыбка исказила перепуганное лицо. Она молчала, он — выдавил слабое: «Мерил…», в которое попытался уместить слишком многое. Фрейлина же, вспыхнув, покраснела, подлетела к Рыжему в несколько стремительных шагов, влепила ему звончайшую, резкую пощечину, а после прижала к груди, обнимая. Внимание всей гостиной остановилось на них.
А слова, брошенные Ринкой, засели у Белки в голове, она задумалась об этом и распереживалась за Гвардию на Восьмом еще сильнее, предчувствием у нее заломило внутри. Там были Ян и Вирен — она поняла из перешептывания Рыжего и Ринки, что было до воссоединения брата и сестры. Она видела, как немо шепчет что-то Саша рядом с ней, глядя в кремовую стену: защитные рисунки мешали ему пророчествовать, вставали крепостной стеной. И им нужны были предсказания. Руководство.
Возможно, Белка еще была совсем мала по сравнению с ними и ничего не понимала. Она не выросла сыном полка, как Вирен, но провела с ними достаточно времени, перепорученная занятыми родителями, которые вместе с новоявленным Сатаной воспитывали совсем юное государство. А она взрослела на их легендах, на сказках своего крестного. Белка отлично выучила, что за все нужно платить, не только за магию, но и за каждый вздох, каждый миг жизни. Что нужно жертвовать. Вселенная соглашалась их терпеть, пока Гвардия расплачивалась кровью.
Она не готова была принести кого-то в жертву, однако времени думать не оказалось. Еще несколько секунд — и сломается все, к чему она привыкла. Хотя Белка видела в городе многие и многие тысячи защитных амулетов — сиреневых кисточек — на праздничных одеждах, она знала, что Ад прежним не останется.
Мысль пронзила ее, раскаленным жгутом огрела по позвоночнику и заставила прыгнуть в сторону, двигаясь молниеносно, не давая никому понять, что произошло. Давно Белка приглядела на поясе у Ринки несколько ножей, которые Гвардия спокойно ей оставила; глаз сам цеплялся, а теперь ей повезло: Ринка удивленно застыла и позволила выхватить за рукоять один из своих любимых ножичков. Она застыла с разинутым ртом, пялясь на Белку, как и ее рыжий приятель. Белка и сама знала, что выглядит нелепо.
Перед Сашей было стыдно. Она его предавала — это Белка осознавала трезво, когда схватила его за руку, не позволяя вырваться. За спиной шумели, кричали, ее попытались оттащить, она слышала голос волнующейся матери. На ладонях Саши чернели кракозябрами странные ангельские буквы, смысла которых Белка не понимала — так срисовывала с листов старого дневника священника. Нужно было непременно поблагодарить отца Лаврентия: хотя бы маленькую отсрочку он им позволил выиграть, и они насладились ей, этой парой мимолетных дней в предысходной Столице.
В этот миг Саша мог бы вырваться, но, заглянув ей в глаза, не стал, доверился, остался и подставился под удар, и сердце у Белки снова зашлось от острого чувства незнакомой взрослой любви, неожиданно прорезавшегося сквозь ее неловкое первое чувство. И нож тоже впился в тонкую кожу, совсем неглубоко взрезал, но тут и не нужно было разить до кости. Достаточно разомкнуть края символов, разрушить слабенькую ангельскую магию, сдерживающую мощнейший поток силы — бурную горную реку в половодье.
Завыв не своим голосом, Саша рухнул тут же, едва пресеклась тонкая линия, оставленная маркером; его глаза закатились, что не стало видно радужек, а только слепые белки. Или то были бельма незрячего оракула? Нож, едва запачканный красной человеческой кровью, выпал у Белки из рук, и она зарыдала, отстраненно это замечая, запоздало осознавая, что в глазах у нее самой помутилось, брызнули горячие слезы. Демоны, бывшие близко, поддержали Сашу, не позволили ему свалиться в конвульсиях и переломать себе что-нибудь.
Вцепившись в медовую ткань платья напротив сердца, Белка слушала его бормотание — незнакомый чужой голос, который диктовал судьбу. Она не чувствовала рядом милого застенчивого мальчишку, угостившего ее в первую встречу домашними бутербродами. Перед ней стоял древний оракул, прозревающий волю небес. И Белка боялась его — не любила, не хватило бы у нее сил. Но именно это существо было сейчас Аду необходимо.
***
Первое, что Ян увидел: разворошенная, как после взрыва, земля, и лежащие тела солдат — все это казалось воплощенным кошмаром, будто Бездна поймала его в переплет линий и показала то, чего Ян больше всего боялся. Переминались подле солдаты, выскочившие прежде из портала, Вирен дернулся и подскочил, но удержал Джека, устремившегося вперед — на запах крови. Они в онемении остановились и тут же сдернули с плеч ружья, целились в разные стороны; послышались окрики офицеров… Рядом скулила раненая лошадь, которую милосерднее было б добить. Демоны, лежавшие на земле, не отзывались. Медики с белыми нашивками на рукавах сновали между ними.
Когда они готовились отправляться к имению Мархосиаса, Ян связывался с Ист, и та откликнулась живым спокойным голосом, исполнительно доложила… Вряд ли они потратили на переход больше пары минут — и за это время что-то разорвалось, кинулось на его солдат. В груди вскипела злость, взревела дико; Ян еще не отошел от полыхнувшего мрака, которым он сосредоточенно пугал заколдованных наемников, потому зыбко чувствовал под ногами землю. Он падения в Бездну его удерживал, разве что, Вирен, который впился Яну в локоть, сам того не замечая.