Ад отравлял их, Падших; это было подобие боевого транса, какой охватывал магов на глубине изнанки. Лицо Кары было неотличимо от лиц истинных детей Преисподней: такое же резкое, с проступившими загнутыми рогами, клыкастой пастью и черными глазищами с проблеском красных искр. Это был их Сатана; самое страшное гвардейцы прятали на изнанке, но вооружались своей нечеловечностью в нужный час.
— Мы избавились от Бога, руками моего брата убита Смерть; в нашем мире нет больше владык! — почти кричала Кара, и голос ее грозно рокотал, изменившийся. За мгновение она вскочила на узкие перила балкончика, хлопнула крыльями, полураскрывшимися за спиной (крылья топорщились, среди перьев чудились острые костяные выросты, нетопыриная перепонка — отпечатки Ада она не боялась показать). Вскрикнув тревожно, первая леди Ишим вцепилась было в ее ноги, обнимая, но побоялась: Кара чудом держала равновесие. Орала. — В гражданскую мы освободились окончательно, мы пошли навстречу новым временам! Люди — наши младшие родичи, однако они ушли далеко вперед, пока Ад мучился от бесконечных войн. Мы теперь магией пересобираем их машины! И теперь, когда мы добились расцвета, является Высший Маркиз Мархосиас! Знаете, что он хочет? Вернуть себе поделенные нами земли; земли, на которым мы строим, живем и торгуем! Себе и прочим Высшим, которым покоя не дают все прогремевшие изменения!
Рев толпы нарастал, пока она говорила, а последняя часть речи и вовсе вызвала недовольные крики, накатившие лавиной, разразившиеся. Они выли, потому что поняли: явился кто-то, кто решил нарушить головокружительное течение времени, повернуть вспять все механизмы, которые они воодушевленно создавали, переломать отточенно проворачивающиеся шестеренки. Он захотел уничтожить Кару — и за это Мархосиаса не простили бы точно; они любили ее за честность, за способность вот так вскочить и кричать во всю глотку, не мучая слушателя напыщенными сложными словами. Вздумай кто стрелять — ее бы ничто не спасло, пуля в голову, все мы смертны, и каждый из смотрящих вдруг четко понял, что Кара не прикрывалась сама никакой магией, что вся она слетела еще после подлой атаки Шарлид.
Поняли они еще, что Кара не умрет, даже если сейчас рухнет с балкона бездыханной с простреленной головой. Что Гвардия не умирает, что их наглую роспись, оставленную на страницах истории, ничем не вывести — их запомнят. Они привели в движение застывший мир, и он уже не смог бы остановиться: настали другие времена, вернуться к прежней жизни они не смогут, не переучатся уж обратно. Они привыкли быть свободными.
Высшие однажды пытались победить революцию, и все они склонились перед новым Сатаной в день, когда Кара короновала сама себя, сдернув корону, похожую на колючий венец, с постамента и хозяйски устроившись на черном троне. Они склонились — и уже тогда замыслили бунт, таили злость на широкими военными шагами идущую Гвардию. Они терпеливо ждали, подгадывали момент; об этом Кара, надрываясь, рассказывала. Они хотели прежней власти, хотели удобства, какое было у них многие века, когда можно было положиться на завоеванное богатство и слуг. Когда мир творился по их приказам, когда в Аду не было закона, за который грызлась Гвардия. В новом времени Мархосиас, миледи Шарлид и подобные им оказались совершенно беспомощны.
Высшие были бессмертны, искушены вечной жизнью и совсем не заметили, когда время потекло стремительно, сорвалось в бешеную скачку и сравнялось с человеческими годами.
========== Глава XXI ==========
Частенько на улицах Петербурга можно было встретить такое столпотворение: здесь вращались миллионы людей и нелюдей, шумно гуляли туристы, наводняли улочки и проспекты вырвавшиеся из провинции мечтатели, бродили по набережным, слушали изнаночный шепот города. Однако сегодня отмечали так же пышно, как и в Аду — и, пожалуй, еще в Париже, куда после разрушения Рая случайно зашвырнуло всю верхушку Преисподней вместе с ошалевшей от крови и огня Гвардией… Но Петербург все-таки отличался особо: город, в котором нелюдей стало уж точно больше обычных смертных, если считать по официальной переписи. Сюда стекалась нечисть, приезжали на заработки из разных концов Ада — и так и оставались. Да и люди принимали Исход с неожиданной охотой, превратив его во всенародный праздник свободы…
На Дворцовой площади было прилично народу, поставили сцену, где вовсю громыхала музыка, а разодетые актеры изображали героическое сражение — разумеется, не таким жутким и кровавым, каким его запомнили на всю жизнь солдаты, а легендарным, воспетым в адских балладах. По дворцам и Эрмитажу метались картинки, играла светомузыка. Чтобы устроить такое в Аду, нужно было напрячь не один и даже не два десятка искусных магов-иллюзорников, но люди расстарались с голограммами.
Некоторые говорили про преступление против человечества, другие спорили с ними до хрипоты, но народ, собравшийся на Дворцовой, от этих прений был далек. Они искали возможность развлечься, прославить героев и провести теплый майский вечер с семьей и друзьями — там, где смеются, где звучит громкая музыка…
Путешествие через мрак далось гвардейцам слишком уж легко, Ян едва не захлебнулся Бездной от торопливости, однако они успели в Петербург до Мархосиаса: тот еще плутал между мирами. Соединившись с Инквизицией, предупрежденной командором, они устроились вдали от веселья, на подъездах к Дворцовой. Половина улиц была перекрыта, а по дорогам слонялись празднующие — изрядно набравшиеся или пьяные чистой, оглушительной магией, широко разливающейся на изнанке. Мало кто обращал внимание на небольшой черный фургончик, в котором громко ругались и старались спасать город — каждый по мере сил.
Здесь было много знакомых лиц: и из Инквизиции, и из Гвардии; и Яну приятно было видеть их — может быть, в последний раз. Ступив в мир людей, Ринка заявила, что должна срочно найти Еву, таящуюся где-то в разгулявшемся городе, и стремительно унеслась прочь — они оторопело смотрели вслед, а потом она пропала в вечерних тенях. Рыжий, напротив, держался ближе к знакомым; лицо его казалось испуганным, он остро ощущал рядом силу кольца — похожую на его колдовство, как были похожи близнецы Гил и Зарит из Роты. Несмотря на усталость, на подпаленные волосы и несколько заметных царапин на лице и руках, Вирен улыбался заполошно, лез под руки и громко говорил, воодушевленно откликался на любые просьбы. Оглядывая их, Ян так и не мог понять, готовы они к битве или нет. Готовы ли заменить старую Гвардию.
Оказавшись в родном Питере, вдохнув прохладного воздуха, Ян подумал, что они опоздали: на город опускалась ночь, наливалось темной синевой тяжелое небо, чистое от туч. Они забегались, испереживались, а день все-таки близился к концу.
Кругом были спутанные проводки, напоминающие клубки пряжи, потому приходилось внимательно смотреть под ноги. Магия раздвигала стены, играя с пространством. В оборудованном фургоне устроилась целая лаборатория — отряд ведьмочек из компьютерщиков во главе с знакомой им Тиной, принявшей на себя роль командира с неожиданным рвением… Тихо шелестящая машина, состоящая из запихнутого куда-то под прибитый к стене стол системного блока, мониторов и раздолбанной клавиатуры, делала за минуту, сколько не мог бы целый взвод магов: и мониторила новости, беспрестанно обновляя страницу, и рыскала по камерам с Дворцовой, ища Мархосиаса, и строила отпечаток изнанки — картинку-рентген, пылающую взрывом цветов. В другой день Влад непременно стал бы размышлять, как просто заменить умным компьютером их магию, тренируемую годами, взращиваемую болью и жертвами. Сегодня он, как и все остальные, с нетерпением ждал результатов.
— Кара хороша, — поделился Влад, нависший над бедной Тиной, которую постоянно торопили и одергивали, заставляли рыться в компьютере вдвое быстрее. Половине собравшихся гвардейцев компьютер был в диковинку, но подгонять ведьмочку они считали своим долгом. Влад же читал краем глаза новости, что всплывали в одном из открытых окон. — Я знаю, у нас полно вольнонаемных журналистов в Аду, но начинаю их уважать даже: так быстро и в красках все передают. Жалко, картинки нет.