Мог бы отдать ей Рыжего. Швырнуть, расцарапать когтями зверя ему горло, напоить кровью магию, все ей принести, до последней капли. Кровь черная, пьянящая, смолянистая. Польется по белому полу, расплещется. Влад вспомнил голод, перекрывающий, вычеркивающий все людское, словно бы со стороны увидал чудовище, обращающееся в крупного черного пса. Он должен был порвать демоненка, которого почему-то помиловал на площади. Отдать его магии, скормить. Для того-то он и нужен был, благословенный козел отпущения. Чтобы подвести его к обрыву, повязать на шею белую ленточку и толкнуть вниз без лишних сомнений. Он знал это с самого начала, он обманывался, думая, что жертву можно разделить. Но не мог…
И Влад отдал магии зверя, шагнув сам вперед, распиная себя, жертвуя вместо ни в чем не повинного мальчишки. Почувствовал, как вечные клыки впиваются в тело, терзают, подцепляют что-то важное, что отчасти и было самим Владом. Отдирают с мясом — жарким, липким, красным. Судорогой свело спину. Рвались нити его души. Не было мрака, был сам Влад, был его предел, была вся его магия, жизнь, которой хватит, чтобы разлетелась власть Небес. Он упал на колени, раскинув руки, воя, как пытаемый на дыбе.
Да что они знали о боли.
Вжавшись друг в друга, с трудом удерживаясь на ногах, застыли Рыжий и девчонка, с которой слезали старой штукатуркой чужие фантазии, открывая настоящее лицо. Мир трясло. Этот, крохотный, спрятанный — и реальный. Трясло — как в день, когда рухнул Рай. Как в час, когда убили Бога. Изнанка шла рябью, поднимался магический девятый вал.
— Все бери, — прохрипел Влад, словно насмехаясь. — Хлебай, мне не жалко. Только выгори ты вся, подавись.
Потом он уже не мог говорить.
========== Глава XXII ==========
Дышалось тяжело. Пропала легкость крохотного подмира — Влад слабо застонал, дрогнул и тут же почувствовал, как ноет все тело, снова реальное, тяжелое, кажущееся поломанным. Секундой позже Влад понял, что проснулся, потому что некто немилосердно тряс его. Слабо просипев что-то, он попытался отбиться, сам чувствуя, что не способен даже поднять руку. Последнее заклинание выпило у него все силы…
Страх всколыхнулся. Серебряные нити контракта окутывали его, поддерживая, врачуя шрамы на ауре, истерзанной, побитой. Но Влад не улавливал более ничего, никакого отклика магии. Он ослеп и оглох, потерял вкус, не мог нашарить ни будоражащий боевой транс, ни гулкий перезвон петербургской изнанки, всегда живой и отзывчивой, близкой.
Отдавая зверя, он потерял все.
Влад услышал дрожащий голос, тонкий, прерывистый, и попробовал разлепить глаза. Спина отозвалась болью, а между тем его хватали за плечи, оглушали криком, и Влад слабо рыкнул. Ему хотелось оказаться где-нибудь подальше, снова уйти, забиться в угол, скулить и оплакивать потерянную магию. Навалился на Влада морозный холод, стиснувший его, ледяной.
— Да что ж это такое! — звякал голос, прорываясь рыданием. — Быть не может, нет! Влад! Пап, ну вставай, чего ты… Ты не мог умереть, пожалуйста!
— Ты что там, «Короля Льва» пародируешь? — собравшись, едва ворочая языком, выдавил Влад.
Вирен смутился, а Влад неловко отпихнул его в сторону; его вывернуло кровью, сковало сухим горячим спазмом. Дрожью пробрало; Влад утерся тыльной стороной ладони, размазал густое, черно-красное. Не знал, нахлебался он кислотной крови Мархосиаса или отхватил от магии. Думать про внутреннее кровотечение было страшно и тошно, и он постарался забыть. Бывало и хуже. Холодный рассвет резал глаза; Влад сосредоточился на черном пятне — на Вирене, на его покоцанном мундире с отодранными пуговицами. На щеке темнела глубокая ссадина, и Влада снова перекрутило от пустоты внутри: он не мог сколдовать самое слабое лечебное заклинание.
Прислонившись к стене дома, которой на площади быть не должно было, Влад улыбнулся Вирену неловко, притянул ближе, и тот хлюпнул носом, спрятал у него на плече мокрое лицо.
— Живой, живой… — бормотал Вирен, заходясь воем и плачем, кривя лицо. — Спасибо… Как же я испугался, у меня чуть сердце не выпрыгнуло, правда! Я ведь… Ведь мои родители погибли, они… Они умерли, и я ничего не мог… Что бы я делал, если бы потерял еще и вас? Тебя? Как бы я жил?
Успокаивая его, Влад, погладил Вирена по вздрагивающей спине, вздохнул, сам чувствуя тепло, разливающееся в груди от неловкого мальчишки. Сына. Вирен всхлипывал, не таясь, а Влад сообразил запоздало, что и у него жжет глаза — неудобно изогнув руку, чтобы не отпускать доверчиво жмущегося Вирена, он провел по лицу — теперь рукавом рубахи (мундир с него сорвало), устало откинулся головой к стене, потянулся к ее холодку.
— Все хорошо, — беспомощно убеждал Влад, хотя внутри у него все ныло там, где всегда горела магия. И он искал это же — отклик, биение жизни — в мокрых глазах мальчишки… и находил. — Вирен, — позвал он, — можешь называть меня так, как тебе больше нравится, правда.
Пока Вирен что-то еще отвечал, путаясь в словах, Влад оглядывался по сторонам. Его занесло на какую-то незнакомую улочку: иногда казалось, что они с Яном излазили вдоль и поперек весь Петербург, однако запомнить каждое местечко ему не удавалось. Бежевый дом со сквозным проходом. Скромный дворик с детской площадкой и заманчивой скамейкой под кривым деревом. Шумела сирень. А в остальном город казался тихим и вымершим.
Поднявшись с колен, Вирен тревожно оглянулся. Там, от замеченного Владом дерева, отделилась фигура, в которой он с небывалым облегчением узнал живого, целого Рыжего.
— Чего ты на меня так смотришь? — смутился Вирен, поймав ошалелый взгляд Влада. — Не мог я тебя оставить.
— Да я знаю, семейное. Слушай, кажется, твои волосы… стали короче? — неловко предположил Влад, хмурясь, чтобы в глазах не двоилось. Он пытался понять, не предсмертное ли это видение. — Вовремя решил подстричься. А, точно, я ведь видел тебя… после Восьмого. Не заметил сразу.
— Я немного горел.
Влад закрыл глаза и глупо улыбнулся. В ушах шумело.
— Это ты весь в инквизиторство.
Знал, что нужно идти, но никак не мог найти силы. Магия не отзывалась, конечно. Подняв немного дрожащую руку, Влад увидел на среднем пальце тонкий золотой ободок, неаккуратно содрал его, царапая сам себя, сунул в карман поглубже.
— Получилось, — выдохнул Рыжий, приблизившийся к ним. Его выкинуло близко к Владу — это он понял; Рыжий виновато косился на них: становиться свидетелем этой сопливой семейной сцены он как-то не рассчитывал. — Влад, мы смогли! Кольцо утратило магию, видите?
Не став спорить, Влад торопливо кивнул.
— Где все наши? — требовательно спросил он у Вирена. — Ян где?
— Не знаю… Когда взорвалось на изнанке, большая часть города, та, что умеет колдовать, упала, — путаясь в словах, объяснял Вирен. — Я слышал, что их повезли в больницу, пока сюда бежал. Все переполнены, люди орут, ругаются. Часть демонов под чарами, они в несознанку ушли, как ты кольцо сломал, но, говорят, поправятся… Госпитали открывают прямо на улицах, всех медиков мобилизовали. Они меня хотели затащить, но я-то здоровый! Сразу побежал тебя искать!
— Ты как меня нашел-то? — наконец спросил Влад.
— Я его нашел, — Вирен ткнул в Рыжего. — «Черная метка», помнишь? Поисковое заклинание… Я так и рассчитывал, что вы должны оказаться рядом, как на площади. Ну, или Рыжий помог бы тебя найти.
— Радуйся, что не в реку закинуло, — подмигнул Рыжему Влад. — Нас как-то с инквизиторством… Помогите старику, а? — сдавшись, попросил он. — Надо найти кого-нибудь, до Яна добраться, Каре позвонить…
К счастью, они не стали требовать от Влада колдовства, телепорта или связного заклинаньица. Любой понимал, что человек, едва стоящий на ногах, не способен связать на изнанке ничего путного, а то и покалечится. Опираясь на Вирена, Влад ковылял по разбитой дороге, шипя и ругаясь больше не от своей боли, а от страха за полуразрушенный город: на глаза ему попадались битые окна, поваленные деревья и даже машины… И лишь редкие, кажущиеся растерянными фигуры петербуржцев.