— Вот, смотри, — пробормотал Ян, почти не зевая. — Тут про этих… как называется, забыл… И могли они зрить прошлое, настоящее и будущее, поскольку видели все и во всех направлениях, стоило задать им вопрос, как тут же по плетению мира они узнавали истину. Власть над всеми нитями, ибо лишь душа может рассказать о смертном или бессмертном то, чего он сам не ведает… Влад, здесь! — оживился он, указывая на строку. — Они могли читать нити любой души, потому что… тут не особо понятно, но, кажется, своих душ у них не было. Это как чистый экран — отображает все, что происходит, идеальный проводник. Все цвета, которые вокруг, которые он видел за жизнь. Саша — он почти… зеркало.
— Оракул, — проговорил Влад. — Ну, слово, которое ты забыл. Так значит, мальчишка… Это может быть полезно, если он способен увидеть не одно прошлое, но и будущее… — И тут же опомнился и досадливо потряс головой: — Нет, если ему так плохо, когда он видит то, что уже было, то предсказание вообще убьет. Почему же так сложно… Там случайно не написано, как сделать, чтобы его не ебашило припадком каждый раз?..
— Это не «Гугл», тут так не работает, — напомнил Ян. — Зато мы хотя бы знаем, в каком направлении искать, но… абзац заканчивается. Дальше про энерговампиризм. Почитать тебе на ночь?
— Шесть утра.
— Вот именно! — Ян решительно захлопнул книгу, но тут же подумал, что слишком погорячился: еще пару таких резких движений старый том мог не пережить. — Спокойного утра, Войцек. Это был хороший день: мы оба выжили…
Язык заплетался, и он совершенно не смог договорить задуманную красивую речь; закрывая глаза, безвольно сползая на подушку, Ян почувствовал, как из пальцев его аккуратно вынимают книгу. А потом все сутки, проведенные на ногах, измученные волнением, стерлись глубоким сном без сновидений.
========== Глава VI ==========
По утрам Кара нередко приходила на тренировочную площадку, что располагалась на заднем дворе гвардейского замка; она ускользала от всех обязанностей, миновала шумно снующих возле Дворца чиновников и гонцов, ненадолго забывала о том, как корона давит на виски. Именно здесь она могла быть самой собой, той же Карой, что почти два десятка лет назад замыслила уничтожить Рай: безродной наемницей, у которой был один лишь клинок.
Разминаясь под палящим солнцем, Кара выбрасывала из головы все заботы, забывала шорох бесконечных бумаг: оставались она, хрустящий под ногами песок да рукоять сабли, крепко и знакомо впивающаяся в ладонь. Взмывая вверх, одним движением выхлестывая крылья, Кара не могла сдержать ликующий крик: свобода, желанная, долгожданная, била в голову. Мышцы сладко ныли, когда она вихрем, отчаянным диким смерчем налетала на невидимого противника, ни на секунду не останавливаясь, точно боялась, что с движением прекратится и ее жизнь. Воздуха не хватало, из горла рвался хрип, но Кара кидалась вперед, вверх: выше, резче двигая клинком, доводя себя до последнего издыхания. Крутанулась, чувствуя, как отзывается каждое перышко; взметнулись полы расхристанной рубахи. Прокрутила саблю, укол назад — и рывок прочь. Воображение в красках рисовало противника, рубящего ей вслед по крыльям: поджала, ненадолго ухая вниз, проваливаясь, но тут же восстанавливая шаткое равновесие.
Это был танец в небе, вынуждающий сосредоточенно дрожать, контролировать каждое движение; нельзя оступиться: внизу ничего нет, земля, которая встретит крепким ударом и выбьет дыхание. То, что маги бахвально называли боевым трансом, нисколько не могло сравниться с этим чувством. Не сбавляя ритма, Кара колола и рубила, крутясь в небе, пока наконец не поняла, что горло печет огнем, — она не могла вздохнуть. И резко рухнула вниз, спикировав, в последний момент убирая крылья. Разгоряченное обнаженное тело обожгло сильнее: проехалась животом по утоптанному песку площадки; тут же перекатилась, вскочила на подламывающиеся ноги и рубанула саблей пару раз, упрямо преодолевая себя…
Замерла, тяжело вдыхая, привалилась к невысокому деревянному заборчику, расхохоталась хрипло, с вызовом глядя в небо, щурясь от яркого света. Воткнула саблю в песок, довольно наблюдала, как она тяжело покачивается, точно маятник. В голове было приятно пусто, на душе — свежо.
Рядом медленно начинали просыпаться гвардейские казармы. Послышались голоса, отдаленный лай: кажется, кормили гончих в вольерах, потому они так радостно взвывали, оглашая молчаливые окраины. После отбытия десятки Волка в Петербург стало немного тише, безлюдно. Каре не хватало и инквизиторов, с которыми тоже можно было забыть про титулы, просто поговорить ни о чем и вспомнить старые времена, когда Гвардия сражалась за право жить в гражданской войне. Подумав про них, она тут же проверила амулет связи на кожаном браслете, но он и не собирался светиться. По прикидкам Кары, на рассвете они как раз должны были лечь спать, вернувшись со смены.
Ей ничуть не хотелось возвращаться во Дворец, где царила предпраздничная кутерьма; с украшениями прекрасно разберется Ишим, а Вельзевул справляется с тем, чтобы гонять запаздывающих с отчетами бюрократов. Перед пышными торжествами Исхода никто не пытался работать всерьез: толкались на улице, галдя и обсуждая что-то, отовсюду звучала музыка, а из всех кабаков и таверн доносились заманчивые запахи. Наступали времена, когда Столица, и так жившая на широкую ногу, устраивала себе всенародный праздник, и Кара была последней, кто решился бы встать у них на пути.
Проходя по внутреннему двору, Кара кивнула гвардейцам, махнула стоявшим на стене дозорным, лихо, по-мальчишечьи свистнула. Ей отвечали, что-то запросто крича вслед, и Кара рада была, что они по-прежнему видят в ней не серьезного начальника, а товарища, такого же, как они все. После небольшой разминки у нее и без этих мыслей было наилучшее настроение; Кара как будто могла бы взлететь без крыльев…
Пешком она шла по Столице, с интересом рассматривая светящиеся украшения, плющом обвившие дома, поражалась хитроумной выдумке магов. Прямо перед ней улицу перебежала стайка бесенят, выросших из погибших человеческих детей, обреченных было на вечное пребывание в неизменном мертвом теле, но проклятых ее собственной рукой. Кто бы сказал, что проклятие посчитают спасением, — Кара рассмеялась бы ему в лицо, но они перевернули все с ног на голову; настали другие времена. Раньше все дети отправлялись в Рай, и Кара никогда не думала и не спрашивала себя, что там делали с вечными младенцами, но магия, вылепляющая из бывшего человека подобие демона набила руку, она могла бы чертить ее не глядя… Чувствуя ответственность за этих безмятежных ребят, с хохотом и воем проносящихся мимо нее, Кара крикнула им вслед, грозно нахмурясь. Туда-сюда мелькали всадники и кареты, оживленное движение не унималось и не смолкало ни на минуту; точно где пробежали дети, тяжело грохотал богатый экипаж, запряженный парой взмыленных лошадей. Конечно, ее не услышали: бесенята скрылись среди спин прохожих, затерялись.
Со стороны могло показаться, что она бесцельно блуждает по улочкам Столицы, ничего не ища, наталкиваясь на прохожих, рассматривает фасады зданий, тяжелые арки и купола, высившиеся башенки, но Кара точно знала, куда направлялась, а плутала и делала крюки удовольствия ради. Так и оставшийся под стражей Варсейн оказался на редкость болтлив, выкладывая все, что знал про Рыжего: может, он хотел купить свободу, вспоминая слухи, домыслы и рассказы самого демоненка — все, что было известно о его жизни. Семья у Рыжего оказалась не под стать магу, обычные демоны, о которых спущенная с поводка Гвардия все выяснила. Сложно не быть на виду, если ты состоятельный купец и через руки твои проходит часть дохода с караванов; про отца Рыжего быстро узнали. Сегодня, в базарный день, устроенный в преддверии крупного праздника, его прилавок можно было найти в самом центре Столице — на рынке, в живом сердце города.