— Э-эй, Марьям, чего развалилась? Протри глаза, отцовский дом близко. Погляди, как деревья цветут. Урожай фруктов будет добрый.
Марьям-ханум приподнялась, закрыла голову чадрой.
— Как там дети? Кажется, целую вечность не была я тут.
— Вот-вот. Благодари аллаха, что хоть городским воздухом подышали. Море увидели. А здесь все как было. Вонь да липкий мазут. Одному аллаху известно, чем все кончится. Я все думаю, верно ли мы сделали, приняв новое благодеяние командира? Дом чужой, вдруг вернутся хозяева. Да и Хумар стала какая-то… Ума не приложу, что с ней. Много слишком понимает. Не зря говорят — кто много понимает, одиноким век доживает.
— Не беспокойся, наша дочка умная и красотой не обижена. Только бы аллах послал ей счастья.
— Счастье… Где ты видела, чтобы аллах бедных одаривал счастьем?
— Не греши, Алескер. На все воля божья. А почему Хумар уехала, ты бы и сам догадаться мог. Девичья душа нежная.
— Полно молоть чепуху, жена. Мозги куриные, язык без костей. Хумар растет не как все, не спорю. Только нарушать адат ни к чему. Дед в прошлый раз мне жаловался. Что люди скажут?
— Люди, люди! Когда проклятый Шабан Али поджег твой дом и оставил нас без крова, люди закрыли ставни и молчали.
Мешади Алескер сердито прикрикнул на лошадь:
— Тпру! Стой, старая, приехали.
Едва повозка остановилась, как из распахнутой калитки выпорхнула Хумар, с радостным визгом бросилась на шею матери.
— Ана-джан! Ой, как хорошо, что вы приехали. А мы тут волновались. Ждали, ждали…
Мешади Алескер оторопело глядел на дочь. Под ситцевой кофточкой и длинной до пят юбкой угадывались округлившиеся бедра; темные пышные волосы подчеркивали белизну лба, щеки — будто гранатовым соком вымазаны.
— Ишь, бесстыдница, раскрылась. Без чадры бегаешь? Марш отсюда. Ворота помоги открыть.
— Сейчас, отец, сейчас.
Марьям-ханум мягко подтолкнула дочку. Хумар юркнула в калитку, заскрипели ворота. Мешади Алескер завел лошадь во двор, стал распрягать. Хумар потянула мать по узкому кирпичному настилу к крыльцу, где уже стояла бабушка. Счастливая улыбка разгладила морщины на старом лице.
— Где дети, Хумар?
— Не волнуйся, мама. В Сабунчах, у тети. Дед с утра поехал за ними. Скоро вернутся.
Марьям-ханум обняла старушку. Обе прослезились, попричитали. Хумар нетерпеливо топталась рядом.
— Все эти дни мы прятали детей у твоей сестры, Марьям. Слух прошел, что кочи режут детей. Особенно, если родители служат Советам.
Хумар не выдержала.
— Ана-джан, не слушайте бабушку. Ничего не понимает. И не хочет понимать. Читала я ей газеты, толковала, что армяне здесь ни при чем. Разве мало в Балаханах рабочих-армян? Работают рядом с мусульманами, дружат…
Бабушка легонько шлепнула внучку ниже спины.
— Помолчала бы, стрекоза. Умная стала. Зря вы с дедом стараетесь. Ты еще на четвереньках ползала, когда здесь убили двух моих братьев и убили тысячи невинных людей. Собственными глазами видела. А вы с дедом хотите мир разговорами переделать.
— Ах, бабушка, жаль, что не умеете читать.
— С меня хватит и того, что ты чадру сняла да целыми днями носишься с какими-то книжками. Добром не кончится, клянусь аллахом. Ступай, приготовь чаю!
Хумар поплелась на кухню, а Баджи-нене вместе с Марьям-ханум прошли в женскую половину.
— Боюсь, доченька, за внучку, — начала старуха, усаживаясь на паласе. — Ох, как боюсь. Все пытаюсь ее образумить, да ничего не выходит. Бегает в какой-то рабочий клуб. Там женщины без чадры собираются. Беков и почтенных людей ругают. Аксаккалы недовольны. Говорят, не женское дело на собрания ходить. Стоит ей за порог, у меня сердце замирает. Неспокойное время. Да и позор — девушка из хорошей семьи, а на людях лицо открывает.
Марьям-ханум вздрогнула и тихо сказала:
— Ничего, ана-джан, вот увезем ее в город, все наладится. Один добрый человек дал нам жилье. Устроимся всей семьей. Аллах видит, жизнь нынче не та. Люди по-новому хотят жить.
Мешади Алескер, поставив лошадь под навес, прошел в угол веранды, снял длинноносые калоши, плеснул в лицо горсть воды и, кряхтя, опустился на коврик. Хумар принесла чай, присела рядом. Она знала, что отец ее любит. Еще немножко поворчит и улыбнется. Но отец не улыбался. Заговорил серьезно, почти как с равной.
— Совсем большая стала. Прямо невеста. Ишь, косы отрастила. И в кого ты такая? Того и гляди, сваты скоро.
Хумар вспыхнула и отвернулась.
— Нет, отец, замуж я не пойду.
— Это почему же?