«Голубчик» поправил пенсне на коротком, бесформенном носу, пригладил редкие волосы, едва прикрывавшие лысину.
— Господа, — начал он тихо и проникновенно. — Не стану долго занимать ваше внимание. День близится. Почти все готово. Мой коллега принес бланки «Ардагана», остальное сделал я. Наши люди разослали 350 повесток на заводы Нобель, Хатисова, Шибаева, Ротшильда, в войсковые части. От имени общего собрания Каспийской флотилии мы просим рабочих и фронтовиков выделить по одному человеку от каждых двух сотен на митинг, который состоится 30 мая в 10 утра на Морском бульваре. Подготовлено и объявление по Кавказской Красной Армии о встрече англичан, которые готовы оказать нам, господа, братскую помощь. Подготовлена резолюция митинга. Издан приказ № 1 по армии. Содержание документов известно Евгению Петровичу. И я уверен…
— Вы, голубчик, не сказали главного, — вмешался Евгений Петрович. — Нам удалось заручиться поддержкой председателя союза фронтовиков. Он должен сегодня же арестовать агента большевистской России Степана Шаумяна.
— Браво! — собравшиеся дружно зааплодировали.
— Господа! Я поднимаю бокал за великое дело спасения отечества от большевиков. За удачу, друзья!
Евгений Петрович залпом осушил бокал.
В гостиной еще звякали вилки и звучали тосты, а Евгений Петрович в соседней комнате уже диктовал Светлане Тихоновне очередную бумагу.
— Милая Светлана Тихоновна, — он вдруг прервал официальный текст. — Нет у меня слов, чтоб выразить вам благодарность. Скоро вы убедитесь в моей признательности. Пока могу сказать лишь одно. Как только кончим с режимом Шаумяна, ваш супруг станет адмиралом и возглавит флотилию. Я вам это обещаю.
— Благодарю вас, Евгений Петрович. — Она потупила глаза.
— Ради бога. Ну, а вы, милая Светлана… позвольте мне называть вас так. — Она кивнула. Он приложился губами к ее руке. — Покорно благодарю. Милая Светлана, волшебница моя… Вы станете моим другом, моим гением. Я говорю это искренне. Итак, продолжим, дорогая. — Диктовал он четко. — «Милостивый государь! Из всего Закавказского края одна лишь Бакинская губерния с городом Баку является территорией, входящей в настоящее время в состав Российской Федеративной Республики, управляемой Советской властью…»
Светлана с профессиональной быстротой выстукивала письмо, адресованное английскому консулу Мак-Доннелю.
— «…В данном случае интересы как мирной Советской власти, так и интересы английских войск, находящихся на Багдадско-персидском фронте, абсолютно совпадают, и поэтому Исполком Бакинского Совета солдатских, рабочих и матросских депутатов в своем новом составе уведомляет вас, господин консул… Покорнейше просит оповестить о том же командующего английскими силами, что город Баку и вся территория Бакинской губернии могут быть использованы английским командованием…»
— Написали, милая?
— Да.
— Так. Значит английским командованием. Э… для военных операций против турецких банд, идущих с огнем и мечом на мирных христиан… Еще несколько слов, Светлана Тихоновна. Примите, господин консул, уверения в нашем искреннем к вам уважении. Кажется, хорошо. Теперь нужны подписи…
Джунковский и Светлана вошли в комнату, где играл граммофон и медленно кружились пары. Джунковский мягко привлек к себе Светлану. Вздохнув, она покорно отдалась вкрадчивой мелодии кларнета и ласковому властному объятию.
Лошади неслись галопом. Долинская, вцепившись в Исламбека, тихонько вскрикивала, когда их подкидывало на ухабах.
Исламбек, казалось, забыл о ней. У «Бристоля», не ожидая пока фаэтон остановится, он соскочил и, не простившись, исчез в парадном. Перед кабинетом военного коменданта он мгновение помедлил и резко толкнул дверь.
Поддерживаемый красногвардейцами, на стуле не сидел, а скорее лежал Сомов. Густой храп сотрясал его тело. Он с трудом раскрывал мутные, бессмысленные глаза и снова ронял на грудь жирный подбородок.
Против него, уперев кулаки в колени, сидел Авакян и терпеливо ждал, когда пьяный придет в себя. По беззвучным движениям губ Исламбек понял, как изощренно он ругается и какого напряжения стоит ему это терпеливое ожидание.
Рядом хорохорился спутник Сомова. Он был гораздо трезвее — на той стадии, когда человек слышит только себя. Он рвался к Сомову, бил себя в грудь и со слезой в голосе взывал к присутствующим.
— Братья! Кто настоящий фронтовик? Я? Я кровь проливал… А Костя… Эх, Костя… Сука ты, Костя! В душу мне плюнул.
Авакян поднялся, грохнул кулаком по столу.