Глава IX. Друзья и враги
Закавказский сейм, разъедаемый внутренними противоречиями, прекратил существование. Но свое дело он сделал — объявил об отделении Закавказья от Советской России. Дашнаки, меньшевики и мусаватисты бросились на поиски иностранных покровителей.
Из шифрованных сообщений Джапаридзе знал, что обстановка в Елизаветполе и Тифлисе приобретает определенность. Тифлисские меньшевики, решившись на открытое предательство, впустили в Грузию немцев и турок. Турецкие войска двинулись дальше, в Азербайджан, оставляя кровавый след от Карса и Александрополя до Дилижана, Казаха, Акстафы…
«Освободители» шли из Персии на Шушу и Евлах. Эривань занял Шукри-паша, которого сопровождал Наджафбек Гусейн-заде. Став вице-губернатором, он организовал погромы в армянской части города. Весть об этом дошла до предгорий Арарата, где сосредоточил свои силы генерал-майор Озонян, которого называли Андроником. Бывший генерал баратовского корпуса, ставший союзником Денстервиля, он разбил турецкие войска и занялся уничтожением мусульманских сел.
В Елизаветполе беззастенчиво и ловко «работал» Нури-паша. В Евлах прибыл крупный турецкий отряд — более семи тысяч солдат. Среди офицеров — не только турки, но немцы и белые. За всем этим угадывались далеко идущие намерения. Барон сообщал, что турки стремятся превратить Елизаветпольский уезд в свой вилайет с собственным административным аппаратом. Первым шагом в этом направлении было создание Гянджинской губернии.
Дальнейшие шаги задерживались — мешал мусульманский национальный совет, находившийся под влиянием Мамед Эмина. Нури-паша требовал ликвидации совета, его горячо поддерживал Ризабек Селимбеков. Барон считал этого короля цветов, выращивающего орхидеи и с пренебрежением говорящего о политике, одним из самых доверенных людей Энвер-паши, резидентом по Азербайджану…
Мамед Эмин отлично понимал, что идет против течения. Однако, выступая перед внушительным меджлисом, спешно созванным Нури-пашой, он постарался внушить залу тревогу за судьбы азербайджанского народа. Его слушали. Слушали все эти беки, ханы, полковники и генералы, целое полчище принцев — отпрысков Каджара. Но от этой тишины в зале веяло холодом и снисходительностью — вежливая дань авторитету главы мусаватской партии, его уму и прошлым заслугам. А иттихадисты — правое крыло панисламистов — вообще не желали его слушать.
Мамед Эмин, обладавший редкой интуицией, держался с достоинством. Когда он шел по проходу, поглаживая седую прядь над багровым от волнения лбом, многие в зале переглянулись. Положим, здесь, в Гяндже, с ним можно не очень считаться, но разве он не остается лидером партии? Настораживало и то, что Мамед Эмин вежливо, но решительно отклонил приглашение самого Нури-паши «осчастливить своим присутствием» званый вечер, сообщив, что в тот же день отбывает в Баку. Попробовали в перерыве хоть что-то выудить у секретаря партии Аббас Кули. Секретарь, не разжимая тонких губ, лишь пожал плечами.
Да, можно было лишить Мамед Эмина поста председателя, но даже противникам приходилось считаться с авторитетом признанного лидера партии. Все ждали, что в речи он непременно коснется недобрым словом новоявленного председателя. Они не прочь были раздуть неминуемую ссору Мамед Эмина с ханом Хойским. Однако Расул-заде снова обманул ожидания. Он с сочувствием отозвался о тяжелой ответственности, возложенной на Фатали-хана и призвал к единству.
В зале волновались. Нури-паша покинул собрание, чем-то явно озабоченный. Мамед Эмин, прощаясь, публично пожал руку Фатали-хану Хойскому…
Над разогревшимися крышами Гянджи повеяло, наконец, вечерней прохладой, ароматами остывшей степи, горячего чурека, раскаленных самоварных угольков.
Вестибюль губернаторского дворца заполнялся гостями. Отражаясь в сверкающей глади паркета, медленно плыла по кругу людская карусель. Можно было подумать, что все заняты лишь одним — предвкушением праздничного ужина.
Ужин и в самом деле был хорош. Но Ферик Нури-паша упорно хмурился, с подчеркнутой вежливостью отвечая на любезности Фатали-хана. Только неугомонный Ризабек Селимбеков, живо жестикулируя, говорил и говорил, будто не замечая молчания Нури-паши.
На него посматривали. Смуглое под красной феской лицо с резкими, жесткой лепки, чертами, как и непостижимо стремительная карьера, привлекали многих. Взлет генерала объясняли влиянием младшего брата, некоронованного султана Турции Энвер-паши, которому, дескать, выгодно было двигать старшего и заодно держать подальше от Стамбула.