Но говорили и другое. Нури-паша обладает несравненными талантами в сфере интриг и шпионажа, что он, совершенно не выносящий крови и ран, блестяще владеет искусством организации погромов. Именно поэтому ему придан целый корпус пантюркистских эмиссаров, разведчиков и диверсантов, которые все глубже проникают в Азербайджан и Дагестан.
Отсвет загадочной личности Нури-паши лежал и на его собеседниках. Впрочем, знающие люди и без того с интересом поглядывали на Селимбекова, повторяя его знаменитые слова: «Ах, не говорите мне о политике! Мое дело — цветы». Мамед Эмина он ненавидел и лишь ждал случая. Но и сегодня, когда случай как будто представился, он промолчал. Цветы приучили его к терпению и осторожности…
О Фатали-хане Хойском говорили, что в Гянджу он попал из персидской провинции Хой, что ханское происхождение его весьма сомнительно, что при царе он был просто присяжным поверенным. Любопытно, однако, что Мамед Эмин, не очень-то благоволивший Фатали-хану, не однажды пытался использовать эту фигуру в сложных политических ходах. Как-то Мамед Эмин бросил в запальчивости, что единственное достоинство хана Хойского — твердолобость.
— Не понимаю, господа, — продолжал оправдываться Ризабек, — в чем мы виноваты? Аллах свидетель, я всей душой почитаю уважаемого Мамед Эмина. Но его сегодняшняя речь! Уму непостижимо. Позволить себе такое! — Он покосился на Фатали-хана. — Назвать Азербайджан малым ребенком, которому грозит гибель. К примеру, вы, дорогой Фатали-хан… Вы поняли, что он сказал о вас?
Фатали-хан чуть заметно кивнул.
— Да, Ризабек, понял.
Ризабек не почувствовал, что Хойский насторожился и упорно пытался разговорить собеседников.
— Я понимаю, он раздражен, устал от неудач. Но кому, собственно, сейчас легко? Большевики оторвали нас от родных гнезд, натравили армян на мусульман… Ужас! — Он истерически вскинул руки. — Я плохо разбираюсь в политике и не член партии. Что нам, беспартийным, нужно? Покой. Порядок. Уважение к законам предков. А тут упреки, угрозы… Да кто нам может угрожать, когда за нами великая Турция! Непоколебимая Германия! Не так ли, эфенди Ферик?
Генерал, заложив руки за спину, отошел от окна. Его твердо сжатые губы тронула едва заметная улыбка.
— Мы, турки, лишь исполняем свой долг. Свой долг единоверцев, Ризабек. Думаю, не следует так переживать из-за не совсем обдуманного заявления Расул-заде.
— Чего вы хотите, господин Ризабек? — вмешался хан Хойский. — Вы так откровенно радуетесь роспуску национального совета. Неужели только потому, что его возглавлял Расул-заде?
Ризабек изобразил удивление.
— О, вы меня неправильно поняли. Мудрость Мамед Эмина…
Фатали-хан замедлил шаг, и оказавшись за спиной генерала, спросил в упор:
— Вы хотели бы вернуться в Баку?
— Разумеется. И не сомневаюсь…
— В таком случае, — холодно, свистящим шепотом оборвал Фатали-хан, — я не советовал бы вам так (это «так» прозвучало почти угрожающе) склонять имя лидера партии, в которой я имею честь состоять, гос-по-дин Селимбеков.
Генерал сделал вид, что не слышал этого напряженного диалога.
— Господа, эфендиляр. Мне кажется, перерыв затянулся. Не угодно ли вам, господин Хойский, продолжить заседание. Огласить имена членов нового правительства?
Хойский побледнел. Он всегда бледнел в минуты напряжения или растерянности.
— Мне? Но я… Я не имею полномочий премьера.
Нури-паша чуть склонил голову, увенчанную феской.
— Да, но скоро вы их получите. Надеюсь, вы не возражаете против наших рекомендаций?
— Понятно, генерал.
Фатали-хан щелкнул каблуками. Деловито зазвонил колокольчик, возвещая конец перерыва.
Провожали Мамед Эмина лишь несколько близких друзей. Но и те ушли, не дожидаясь отхода поезда. Чтоб не видеть эту быстро таявшую группу, Мамед Эмин задернул занавеску, выбрал место в затененном углу. Даже для них он не представляет интереса. Что-то ироде мертвого льва, который все-таки лучше живой собаки… Сегодня вечером они будут голосовать за новое правительство Хойского.
Что ж, он не обманывался насчет коллег по партии. Ограниченные, косные, они нередко острили за спиной по поводу его, Мамед Эмина, интеллигентности: «Наш просвещенный председатель…» Неужели им ближе чванливый Исмаилхан Зиатханов — мастер убийств и насилий, в промежутках между кровавыми расправами ревностно творивший намаз?