— Алеша, не увлекайся, не пори горячку. Лобовая атака — средство опасное. Что вы предлагаете: репрессии? Владимир Ильич считает, что это крайнее средство. Понимаешь — крайнее? Когда все другие исчерпаны. Он настоятельно рекомендовал вести разумную и максимально гибкую позицию. Подождем Саака, он подробно докладывал Ленину. В такой момент особенно важен совет Ильича.
Джапаридзе отвел глаза.
— Ты же знаешь, против принципа я не возражаю. Но в каждом конкретном случае… Неужели, схватив врага за руку, мы будем бесконечно его укорять: «Ай, генацвале, как нехорошо. Я тебя прошу, пожалуйста, не надо». Ты, кстати, недавно читал лекцию о Парижской Коммуне. Можешь ты мне повторить, в чем причины ее гибели? — Алеша хитро взглянул на Шаумяна.
Шаумян улыбнулся.
— Охотно повторю. Парижская Коммуна с самого начала избрала неверную тактику: обороны, а не наступления, не использовала войска для разгрома сил контрреволюции, дала им возможность подтянуть резервы. Коммуна проявляла чрезмерную мягкость к врагам.
— Прекрасно, прекрасно. Продолжай, Степан Георгиевич.
— Ах, Алеша, тут ты ошибаешься. У Коммуны — и это главное — не было марксистской партии, не было опыта и такого великого вождя, как Владимир Ильич.
Алеша ждал.
— Если наркомат внутренних дел рассчитывает получить у меня согласие на систему репрессий, то напрасно. Вот тебе простые цифры. Из двухсот сорока депутатов Совдепа нас пятьдесят восемь. Это всего четверть. Остальные три четверти — меньшевики, эсеры, дашнаки и прочие. Я согласен, что по Тер-Каджарянцу, Айолло, Садовскому, Гюльдаханяну плачет тюрьма. Но, мой дорогой, есть и другие — честно заблуждающиеся, рабочие им верят. К тому же они депутаты, как и мы. Что же ты предлагаешь: арестовать три четверти Совдепа?
— Конечно, не всех.
— Отчего же, мой милый? Если говорить прямо — все они объективно помогают контрреволюции. Нет, Алеша. Нам нужны армия, хлеб, деньги. Это главное.
— А не кажется ли тебе, Степан Георгиевич, что когда-нибудь нас в этом упрекнут? Скажут, что Бакинская Коммуна не до конца использовала острое оружие диктатуры пролетариата?
— Тот, кто глубоко проанализирует ситуацию, так не скажет. И оставим будущее потомкам. Борьба с врагами возложена партией на тебя. Я убежден, что мы выдержим, если сумеем преодолеть временные трудности. И во всяком случае мы не отступим, если даже это будет стоить нам жизни.
Джапаридзе встал и заходил по кабинету. Слишком много он хотел сказать, мысли не укладывались в четкие фразы.
— Степан Георгиевич, на фронте неважно.
— Знаю, Алеша. К сожалению, основная масса войск состоит из армянских национальных частей. И все они находятся под влиянием Багратуни. Этого ловко маскирующегося холуя Керенского. Ничего не поделаешь… У нас один выход — ждать помощи Советской России. А врагов надо решительно и публично изобличать, чтобы выбить почву из-под их ног. Такое время, Алеша. Мы окружены. Во что бы то ни стало надо выиграть время. Время, понимаешь?
— Оттого, что понимаю, разве легче? Меньшевики и прочие ведут бешеную агитацию, а мы молчим.
— А ты не молчи. Не молчи. Надо мобилизовать весь пропагандистский аппарат, на происки врага отвечать умно и решительно. Кстати, нам еще надо подумать о Лазаре Бичерахове. В письме Ленину я сообщил, что председатель Энзелийского Ревкома Челепин характеризует Бичерахова положительно.
— А сообщение барона?
— И о нем я написал Ильичу. Бичерахову предложено прибыть в Баку для переговоров. Он согласился. Вот его телеграмма. — Степан Георгиевич взял со стола бланк. — Он пишет, что все условия, предложенные комиссаром Коргановым, готов выполнить. Спасение России видит в Советской власти. И всякое выступление против нее считает предательством. Что скажешь, Алеша?
— Скажу, что он лицемер и артист. Я ему не верю. Его брат Георгий воюет против Советской власти.
— Послушай, что он пишет: «Борьбу с Советской властью считаю преступлением. Ни к власти, ни в ответственным постам не стремлюсь. Ни в политике, ни в социализме ничего не понимаю, к строительству новой жизни не подготовлен. Я казак, умею воевать, немного понимаю в военном деле и только. Бичерахов».
— Ах, какая скромность! Все это, Степан Георгиевич, шито белыми нитками.