Глава XII. Можно ли верить людям?
Шел июль восемнадцатого года. Над пыльным, задыхающимся от жары городом висело добела раскаленное небо. Даже в тени улочек было душно; в подворотнях, высунув языки, тяжело дышали собаки.
По неподвижной глади бухты, подернутой маслянистой пленкой мазута, лениво двигались баркасы, выбрасывая в небо клубы черной копоти. В зыбком мареве угадывалась темная полоска острова Нарген.
Положение оставалось сложным. Советская Россия помогала всем, чем могла. По Каспию шел хлеб, прибывали отряды моряков, кавалерийские эскадроны, оружие и снаряжение.
Но и враг усиливал натиск. С юга и запада наступали турки, с севера вновь надвигались банды Гоцинского и Алибека Зизикского. Из-за предательства дашнакских офицеров линия фронта отползла к Кюрдамиру, от которого до Баку было рукой подать.
Аслан Калантаров распахнул дверь кабинета и остановился на пороге. Исламбек лежал в кресле. Голова откинута. Лицо серое, безжизненное.
— Комисса-а-ар! — крик Калантарова прогрохотал по залам тагиевского дворца. Исламбек вскочил, рука машинально дернулась к маузеру, лежавшему на столе. Аслан попятился.
— Тьфу, черт! — выругался Исламбек, сунув маузер в кобуру. Валюсь с ног, за двое суток и часа не спал. — Он опустился в кресло. — Садись, рассказывай, с чем пришел.
— В Сабунчах новый спектакль. У райкома партии эсеры затеяли драку. После митинга, на котором выступал Шаумян, Надо бы разобраться, не первый раз устраивают провокации. Похоже, кто-то там организует. — Он хрустнул длинными худыми пальцами. — Ну, я пойду, комиссар. — И уже у порога: — Вот возьми. Давно хотел отдать, да все как-то…
— Что это? — Исламбек с любопытством поднес к глазам сплющенный кусочек металла.
— Пуля, комиссар. Та самая, которой Эмилию. Ребята все время напоминают. Отдай, говорят, пусть вернет хозяину. Не сердись, Исламбек.
— Спасибо, Аслан. А ребятам скажи, пусть не сомневаются. Жизнь справедлива. Каждый получит, что заслужил.
Они простились. Карабаглы подошел к окну и следил, как Аслан возится с конем, подтягивая подпругу. По тому, как он жестикулировал, Исламбек понял: у друга плохое настроение. В трудные минуты Аслан любил беседовать с лошадью. «Зато не выдаст, не сболтнет лишнего», — как-то огрызнулся он в ответ на шутливое замечание.
Ислам пристегнул кобуру, тщательно запер дверь и вышел на улицу. Ему нужно было в Баксовнарком. На Молоканской встретились всадники. Впереди — на породистом, почти черном скакуне ехал усатый казак без погон, в серой каракулевой папахе. По осанке и надменно вскинутой голове чувствовалось, что человек этот не простой кавалерист. Видимо, офицер, избалованный вниманием — слишком картинно он выглядел на почти безлюдной от зноя улице. Двоих, что гарцевали рядом, Исламбек не запомнил. Ему и в голову не пришло, что это казачий атаман Лазарь Бичерахов и его свита.
Под кабинет предсовнаркома был отведен комфортабельный номер гостиницы. За тяжелыми бархатными портьерами Исламбек не сразу разглядел Степана Георгиевича. Он стоял у открытого окна и внимательно смотрел на улицу. Потом обернулся, кивнул Исламбеку.
— Бичерахов, Бичерахов… С кем он на самом деле, этот казачий старшина? Как вы думаете, товарищ? Знать бы, что у него на душе. А так что же: хорош доброволец — ничего не скажешь.
— Это и есть Бичерахов? По-моему, демонстрирует публике свое присутствие в городе. Все они, товарищ предсовнаркома, одним миром мазаны. Снаружи красные, внутри — белые.
— А что делать? Подозревать всех? Где же тогда взять людей, готовых сражаться? Я ведь поручил Бичерахову большое дело. Его казачий полк должен прибыть в Аляты и двинуться к Кюрдамиру, на помощь Корганову. Подкрепление должно изменить обстановку на фронте. Рискуем, Исламбек, но другого выхода нет. Мне пришлось выдержать бои с Джапаридзе. — В темно-серых, обычно мягких глазах Шаумяна вспыхнули искры. — Посмотрим, товарищ, посмотрим.
Исламбек чувствовал, какую ответственность взял на себя этот удивительный человек. Взял и несет. Поразительная выдержка!
А Шаумян уже думал о другом. Из далекой Москвы Ленин внимательно следил за обстановкой в Баку. Знает ли он, как усложнилось положение с того дня, как он беседовал с Тер-Габриэляном? Тогда, выслушав подробный рассказ Саака, он полностью одобрил политику Бакинского Совета, тепло говорил о нем, Шаумяне. Что бы он сказал сегодня, в час испытании?
Ему это было очень важно. Он привык каждое свое решение мысленно обсуждать с Лениным. Негромкий, чуть картавый голос Ильича, его поразительная логика и абсолютное спокойствие придавали ему уверенность. Но сейчас ситуация менялась слишком быстро, решения нужно было принимать мгновенно. Ответственные решения. А он забыл, когда спал хотя бы пять часов подряд. Это внутреннее, глубоко запрятанное беспокойство угадывалось лишь в лихорадочном блеске темных, обычно таких спокойных глаз.