Временно «овдовевшая» Светлана часами сидела у окна, с грустным интересом разглядывая экипажи, туалеты дам, мерцающие огни вечерней улицы. До слез было жалко себя, собственной уходящей молодости. Дорогое, в серебряной раме зеркало беспощадно высвечивало первые признаки увядания — дряблую кожу лба, морщины у губ. Она искала в своем прошлом нечто такое, что давало ей право сверху вниз смотреть на эти роскошные экипажи, на расфуфыренных дам. Увы, ничего такого в памяти не осталось — пьяный хохот гостей за уставленным едой столом, пошловатые комплименты, пьяное лицо Джунковского. Как она ненавидела сейчас эти насмешливые глаза, узкий лоб, острый подбородок.
Раньше она уважала — пусть не любила, но уважала мужа. Он казался ей человеком с идеалами, искренне стремящимся к высокой цели. Господи, чего он добивался? Неужели только должности? И что с ним будет теперь?
Нет, все не так, твердила она себе, он человек честный. И она должна пойти к этому чекисту, убедить его в том, что муж заблуждался. Наконец, если быть объективным — услуга за услугу. Она выдала им Джунковского и Иванова, пусть и они сделают что-то для ее мужа.
Светлана долго рассматривала в зеркало свое невеселое лицо, потом сняла трубку и решительно назвала номер Карабаглы.
— Это я, Ермакова. Мне необходимо видеть вас. В любое удобное вам время. Благодарю.
Она вернулась к зеркалу и, сбросив пеньюар, с удовольствием занялась фигурой. Нет, все не так скверно — высокая грудь, узкая талия, округлые бедра.
Войдя в зеркальный зал, где совсем недавно принимала гостей Сона-ханум Тагиева, а сейчас располагалась контрразведка, Светлана увидела Исламбека, и ей показалось, что со времени их встречи прошло всего несколько часов. Еще она уловила, что он рад ее приходу. И она тут же подумала, что он, в сущности, милый и очень достойный молодой человек. Она ощутила подъем и то особое волнение, которое, она знала, делало ее привлекательной.
Может быть, раньше, чем Исламбек увидел ее, он ощутил запах сирени. Это был запах Эмилии. Странно, но Светлана и внешне чем-то напоминала ему Эмилию.
Ермакова подошла совсем близко и взглянула ему в глаза.
— Я хочу просить вас о муже, — сказала она тихо, досадливым жестом откинув вуалетку. — Поверьте, я знаю его хорошо. Он честен, искренне любит народ. Да-да, слишком доверчив, наивен, но честен.
«Как хорошо, что она с этого начала», — Исламбек был почти благодарен ей, наваждение исчезло.
— Народ? Любит народ? — Исламбек покачал головой. — Слишком легко, Светлана Тихоновна, вы бросаетесь такими серьезными словами. Народ может простить человеку заблуждение, но не злой умысел. Это вы понимаете? Ваш муж — убежденный враг советской власти и пролетарской революции. «Кон-тра», как говорит народ.
— Нет-нет, — она закрыла лицо руками, словно защищаясь от этих страшных слов. — Александр Андреевич — лишь пленник своих путанных идей, не больше. Потому-то я прошу вас о снисхождении. Чтобы вы освободили мужа под… — Она с надеждой взглянула на Исламбека: — Под мое честное слово. Смешно, конечно, я сама понимаю, но это правда. Я верю и Саше, и вам. Вам — потому, что вы человек справедливый и понимающий. Я знаю, конечно, как трудно верить всему, что говорится в этой обстановке, но… — Она откинула голову, и он увидел в узком вырезе темного платья гранатовый крестик. Крестик этот касался груди в том месте, где едва обозначилась ложбинка.
Светлана вдруг умолкла, почувствовав, что он ее почти не слушает.
Что это: игра — ловкая и искусная игра, на которую способна лишь очень хитрая и коварная женщина? Или она действительно так чувствует? — думал он. — Она не в первый раз говорит что-то о душевной боли, о раздвоенности. Слова? Но какую цель она преследует: совратить меня? Наивно. Тогда что? А если рискнуть: позволить ей присутствовать при разговоре с мужем? Пожалуй, ни с кем другим я бы на это не решился, признался он себе, а с ней…
Он рванул телефонную трубку.
— Аслан? Ермакова ко мне. Пожалуйста.
Светлана удивленно вскинула брови и встала.
— Мне уйти?
— Почему же? Просто пересядьте туда. — он показал на тяжелую портьеру в глубине кабинета. Сидите и слушайте. Только молчите, не делайте неосторожных движений. Я буду вести допрос при вас.