В глазах войскового старшины блеснули веселые искорки. Вовсе он не собирался ссориться с командиром бронепоезда. Это была тактика. Он хитрил и делал свое дело. Улыбаясь, он подошел к командиру почти вплотную и спросил мягко:
— Слушай, Мудрый. Сколько Баксовнарком платит тебе за преданность делу революции?
— Я получаю, как все, семьсот рублей. И платят мне не за преданность, а за труд. Преданность деньгами не оплачивается.
— Хватает на жизнь?
— Не жалуюсь.
— И правильно. Для защиты революции мне нужны именно такие отважные люди. Назначаю тебя командиром всех бронепоездов. Будешь воевать за Россию. Заработок твой будет пять тысяч рублей николаевскими. Согласен?
Мудрый опешил. Он не сразу уловил смысл, но что-то в этом предложении настораживало.
— Это что же, служить я должен вам?
— Ну, а кому?
— Лично вам?
— Ну-да, я командующий.
— Командующий — вы. Это точно. Но у нас еще есть Корганов. А бронепоезд подчинен непосредственно Баксовнаркому — Шаумяну.
— А приказ Корганова?
— Какой? Я такого приказа не знаю.
— Так вот, Мудрый. Пока командую здесь я, ты будешь выполнять все мои распоряжения. Бронепоезд немедленно отведи верст на 6—7 от штаба. Освободи пути, мы ждем из Баку подкреплений. Обещаю, что первым в бой пойдешь ты. Ясно?
Летели дни. Войска не двигались. На станцию прибывали все новые эшелоны с оружием и продовольствием. Все это разгружалось на станции, но в части не попадало. Мудрый вместе с командиром красного батальона Суреном Мурадовым вновь поехал к Бичерахову. Надо было, наконец, решать вопрос о наступлении.
На сей раз командующий встретил их грубо. Кончал, размахивая бумагой:
— Стратеги! Знаете, на что вы меня подбиваете? Вот приказ Корганова. Отступаем. Иначе попадем в окружение и будем разбиты. — Он отошел от них, приказал Аветисову: — Грузите самое необходимое. Время поджимает. Мы обязаны отстоять Баку.
Мудрый и Мурадов долго стояли, ошалело глядя как эшелоны грузятся и уходят в тыл.
Разумеется, никакого приказа об отступлении не было. Казачий старшина блефовал, чтобы выиграть время. Части отходили к Баладжарам.
Понятно, это не могло пройти незамеченным. Аветисова срочно вызвали с фронта для дачи объяснений. Полковник прочел и покрылся холодным потом — на вызове стоял штамп Чрезвычайной комиссии.
Глава XIV. Злодеяние
Борьба с внутренними врагами революции требовала огромного напряжения. В бывшем тагиевском дворце работа шла круглосуточно. Выезды оперативных групп, аресты, допросы, несколько часов сна и снова работа. Исламбек уже свыкся с этим режимом. Случалось, двое суток не смыкал глаз. Жизнь Бакинской Коммуны стала его жизнью.
Вернувшись в свой кабинет с амурами на лепном потолке, почерневшими от табачного дыма, он устало опустился в кресло и пошарил в ящиках стола. Боль под ложечкой стала нестерпимой, ломтю черного хлеба он обрадовался, как в детстве — бабушкиной пахлаве. С наслаждением запил водой хрустящую, пахнущую плесенью корочку. И сразу зазвонил телефон. Аслан доложил, что Ермаков просит срочно его принять. Он не вошел, а почти вполз — постаревший, осунувшийся. Упал на стул и, обхватив руками голову, зарыдал, дергаясь всем своим крупным, обмякшим телом.
Исламбек взглянул на Аслана, машинально смахнул со стола крошки и сунул в ящик недоеденную корку. Спросил изумленно:
— В чем дело, гражданин Ермаков?
Ермаков с трудом поднял голову. Лицо было мокрое, жалкое, губы дрожали.
— Вы что же, не знаете?
— Ничего не понимаю. — Исламбек развел руками. — Честное слово.
— Не знаете? — Ермаков вырвал из кармана листок. — Можете радоваться, палачи! Вот что я получил в Центрокаспии. — Он уронил голову. — Можете делать со мной, что хотите. Я не хочу жи-ить.
Исламбек впился в текст.
«Дорогие товарищи рабочие, солдаты и матросы! До каких пор мы будем терпеть варварство и разбой Чека Советов? Так называемые чекисты давно потеряли человеческий облик. Вчера вечером у завода бр. Нобель обнаружено тело жены депутата Баксовдепа и Центрокаспия, уважаемого гражданина Ермакова — Светланы Тихоновны. Она бесчеловечно расстреляна чекистами лишь за то, что состояла в боевой партии социал-революционеров…»
Исламбек вскочил с места, протянул листовку Аслану. Подошел к Ермакову вплотную.
— Вы верите этой чепухе? Как вы можете думать, что я… мы?
— А что думать? Она убита. Убита моя Светлана! — Он снова зарыдал, закрыв лицо руками. — Я сам видел, своими глазами.