Глава XV. Последнее дело «Чрезвычайки»
Кое-кто из эсеровских и меньшевистских лидеров пытался свести действия Лазаря Бичерахова к безобидной «партизанщине», оправдать их тем, что главком Корганов отдавал будто бы противоречивые приказы. Но Аветисов, припертый к стене, вынужден был признать, что не получал от Корганова приказов об отступлении. Опасения Джапаридзе оправдались: казачий старшина Лазарь Бичерахов, действительно, лицемерил.
Используя эшелоны, прибывшие из Баку, Бичерахов начал стремительное отступление, бросив фронт на произвол судьбы. В пути ему удалось подчинить себе бронепоезд № 1, которым командовал Саркис Мусаэлян. Выполняя приказ, Мусаэлян отвел бронепоезд. Но слишком поспешное отступление бичераховцев его насторожило, и он связался с Шаумяном. Шаумян сказал коротко и беспощадно: предательство.
Мусаэлян и комиссар Самсон Канделаки остановили бронепоезд в Баладжарах и встретили дезертиров огнем. Казаки растерялись и в панике побросали оружие. Прибывшие из Баку части при поддержке бронепоезда обезоружили предателей.
Затем бронепоезд двинулся навстречу остальным эшелонам. Бичераховцы пьянствовали. Но в последний момент кто-то успел предупредить казачьего старшину. Поспешно разгрузившись, Бичерахов в конном строю обошел Баладжары и кинулся к Сумгаиту, где в это время был Корганов.
Киреев — комиссар, ведавший финансами. — скоро узнал о провале левоэсеровского мятежа в Москве. Это был дурной признак. Болело сердце, мучила бессонница. Дважды — чего с ним никогда не бывало — он отправил в банк без подписи важные финансовые документы. Об этом сообщил ему «немчик» с трясущейся головой — Евгений Зире. Немец был безукоризненно вежлив и нестерпимо ехиден.
Осмотрительный и осторожный Киреев отлично ориентировался в обстановке. Он не сомневался, что его деятельностью на посту комиссара финансов скоро заинтересуются. В этих условиях величайшая мудрость состояла в том, чтобы ретироваться в нужный момент — не раньше и не позже.
Однако шли дни, а его, Киреева, никто не трогал. Как будто о нем вообще забыли. И все-таки напряжение сказывалось, он стал слишком мнительным. При каждом стуке в дверь его кабинета вздрагивал и бледнел. Его выводил из себя пристальный взгляд. Утром, по пути на работу, он подолгу стоял у витрин, пытаясь обнаружить слежку.
Ему, комиссару, было известно, что мало кто из приглашенных в «тагиевский дворец» после 10 июля эсеров вернулся домой. Убийство Светланы Ермаковой, о котором писали правые газеты, его потрясло. Он сомневался, что чекисты способны на такое зверство. Но кто знает? В этой грозовой обстановке все возможно. На карту поставлено все — само существование власти, судьба Бакинской Коммуны. Тут не до сантиментов…
Киреева, однако, никуда не вызывали, а шум в связи с загадочным убийством жены члена Совдепа Ермакова постепенно утих. Спокойная, по нынешним временам, жизнь финансового ведомства ничем не нарушалась. И Александр Киреев снова углубился в банковские операции, успокоился, стал аккуратно выполнять предписания врача: принимать порошки, обтираться прохладной водой, блюсти диету.
Он почти уверился, что врач прав, объясняя все его недомогания расстройством пищеварения. И тут возникло незначительное на первый взгляд обстоятельство, которое весьма его насторожило.
В середине дня поступило распоряжение: немедленно направить его личного секретаря Образцову в распоряжение Баксовнаркома. Направить так направить. Но почему немедленно — что за спешка? И почему распоряжение подписано самим Шаумяном — с чего это Образцовой такая честь?
Всю ночь промучившись в догадках, Александр Васильевич утром пригласил Образцову к себе. По обыкновению она бесцеремонно плюхнулась в кресло, поправила прическу, раскрыла блокнот.
— Скажите… э… голубушка Анна Сергеевна, — Киреев суховато кивнул, — вы ни с кем не делились содержанием наших… э… приватных бесед!
Образцова даже привстала.
— Помилуйте, Александр Васильевич, о чем вы говорите?
Киреев достал платок, вытер взмокшую шею.
— А как же прикажете понимать вот это распоряжение? — он протянул ей бумагу. — Подписано предсовнаркома Степаном Георгиевичем Шаумяном.
— Н-не понимаю, — Анна Сергеевна покраснела.
— И я, голубушка, ничего-с не понимаю. С каких это пор Чрезвычайный комиссар Кавказа проявляет к вам такое внимание?
Образцова, чисто по-женски истолковав замечание шефа, со слезой в голосе стала уверять, что ничего… совершенно ничего не знает. Киреев вдруг заулыбался, вскочил, забегал вокруг ее кресла.