Долинская вспыхнула.
— Полноте, голубушка, — Киреев рассмеялся. — Вот уж и покраснели, как маков цвет. Был бы весьма огорчен, если бы вы заподозрили меня в амурных намерениях. Надеюсь, мы будем друзьями. — Он одернул жилет, внимательно наблюдая за впечатлением. Ему самому речь понравилась. — Скажите, Катенька, как вы живете? Не испытываете ли в чем нужды?
— Простите, Александр Васильевич. Зачем вы это спрашиваете?
— Такое нынче время, голубушка. Люди живут тяжело. Воина, разруха. А я не вправе проявлять равнодушие к сотрудникам, которые так преданы делу. В общем, с завтрашнего дня прибавим вам жалованье. Не возражайте, это мое право. Давайте-ка сегодня же отметим это небольшое событие в «Монте-Карло». Вы там не бывали? Напрасно! Вполне приличное заведение. Это на крыше «Феномена», у входа на бульвар.
Июльский вечер был наполнен запахами моря и цветов. Александр Васильевич сидел за отдельным столиком, на котором возвышалась бутылка контрабандного шампанского, рассеянно слушал оркестр. Он удивился, обнаружив, что волнуется и с нетерпением поглядывает на часы. Катя пришла, опоздав всего на пять минут.
Все следующие дни настроение у него было приподнятое. Ужин на крыше «Монте-Карло» разбудил в нем давно уснувшие чувства, напомнил о Москве, веселых попойках под сводами Яра, смуглых тонких плечах чаровницы Грушеньки; от ее песен с ума можно было сойти… А тройка с бубенцами? Эх, если б сейчас вернуть хоть малую толику тех радостей! Сейчас, когда он не хуже прочих иных может швырнуть Груше под ноги пачку ассигнаций, услышать ее величальную, крикнуть лихо — «Шампанское за мой счет! Всем!» Не на чужие, на свои, кутнуть лихо, без оглядки, чтоб по всей Москве прошла слава… А потом жениться. Ну, хоть бы на Катеньке. Хороша собой, уважительна. И так мило краснеет.
Конечно, приодеть ее. Бросить все — политику с этой рискованной, на волоске, игрой, посты, регалии… Все это, к сожалению, приходит слишком поздно. Когда есть на что жить, можно обойтись и без высокого портфеля.
Киреев взглянул в овальное зеркало, висевшее над массивной тумбочкой с телефоном. Увы, не молод. Волосы седые, редкие. Под глазами синеватые мешки. Да разве дело в седине, морщинах? Все решают деньги. Не зря американцы значимость человека определяют короткой и точной формулой: сколько стоит. А политика, партии — все это вторично. Он, Александр Васильевич, нынче кое-что стоит. Вчера верный друг и единомышленник Покровский получил из банка по чеку пятьдесят тысяч рублей, да те пятьдесят, которые лежат в его портфеле. Уже сто. Под маркой эвакуации финансовых учреждений они смогут на «Мёве» уйти в Петровск. Кстати, у Александра Васильевича на этот случай припасен мандат, а «Мёве» — надежный пароходик…
В дверь робко постучали. Киреев вскинулся, сделал глубокий вдох-выдох, приводя в норму дыхание. Так мог стучать только Зире. Вот уж некстати. Александр Васильевич не любил этого сдержанного сероглазого немчика, с жесткими светлыми усами. Интересно, с кем этот Зире? С Советами?
— Подпишите, пожалуйста. — Зире положил перед ним документ.
— Это что еще?
— Ваше личное распоряжение. Чеки. — Зире коснулся острым ногтем книжки. — На имя комиссара «Мёве» Тюхова двадцать тысяч рублей. Ранее им же получено тридцать тысяч. Все это — кроме выданных Покровскому 50 тысяч 500 рублей из брони Совнаркома.
Киреев, размашисто расписавшись, спокойно заметил:
— Да, товарищ Зире, трудные для Коммуны времена. В другом случае Совнарком вряд ли вынес бы решение о предстоящей эвакуации финансовых учреждений. Вы как, едете с нами?
Зире молчал, только руки и голова мелко дрожали. Томительная пауза затягивалась. Киреев усмехнулся и пожал плечами.
— Что ж, решайте сами. Я не неволю. У каждого свои, — он сделал ударение на «свои», — личные планы.
— Я могу идти?
— Не смею задерживать.
Степан Георгиевич посмотрел на часы — близко к полуночи. Распахнул окно кабинета, облокотился о подоконник. Он любил слушать сонное дыхание города, шорохи моря. Где-то вдали нежно вздохнули струны тара и тут же смолкли, зажатые суровой рукой. Не до музыки городу, не до песен.
В который раз истомленный бессонницей, он анализировал обстановку в поисках выхода. Выход был один — созыв чрезвычайной сессии Бакинского Совета. Надо дать прямой нерешительный бой контрреволюционной оппозиции, продавшей — теперь это не вызывало сомнений — и землю, и свободу англичанам.