Он помолчал.
— Один умный философ заметил, что до десяти лет человек тянется к сладостям, в тридцать — стремится к удовольствиям, в сорок — главным становится честолюбие… В каком же возрасте, спрашивается, наступает пора мудрости? Вы меня извините, господа Айолло и Уманский, но, кажется, только Наполеон позволил себе сказать, что ему плевать на миллион жизней. Неужто вы, господа Айолло и Уманский, вообразили себя наполеонами и готовы погубить десятки тысяч голодных обездоленных людей, которые ждут от власти Советов хлеба, работы, счастья?..
Между тем обстановка накалялась. Через Астрахань Шаумяну передали телеграмму Ленина. Ленин предупреждал, что действия дашнаков, направленные против решений Пятого съезда Советов и советского правительства, будут рассматриваться как измена.
Прибывший из России на помощь коммуне Григорий Петров, осмотрев линию фронта, с горечью сказал Шаумяну: «Не понимаю, что там происходит: это война или игра в поддавки?».
Измена была всюду. Кольцо вокруг города сжималось, и крысы спешили сбежать с корабля. Адрес они хорошо знали… Резолюция чрезвычайной сессии Баксовдепа о приглашении англичан, принятая голосами оппозиции, ясно показала подлинное лицо социал-предателей.
Тридцатого июля турецкие войска вплотную подошли к Баку. Над городом нависла смертельная опасность. Командовавший войсками Аветисов, который всегда кичился своей отвагой, предложил Шаумяну выкинуть белый флаг и сдаться на милость победителей.
Генерал Багратуни молча ходил по кабинету, делая вид, что не замечает нетерпения окружающих. От него ждали совета. А что он мог предложить? Да, за его плечами опыт, биография, которой можно позавидовать. Но даже ему не приходилось бывать в такой ситуации.
Петроград семнадцатого года. Бесконечные собрания, митинги, речи. Его назначают адъютантом Александра Федоровича Керенского. С красным бантом на щегольском мундире он сопровождает в машине самого председателя и верховного главнокомандующего по Невскому. Нарядному, яркому, звенящему от приветственных криков и меди оркестров.
Особенно ясно он помнил июльские дни. Кого-то они потрясли, ему, Багратуни, открыли дорогу в будущее. Близился тот благословенный скачок вверх, которого он ждал так долго. Керенский — при свидетелях — обещал ему весьма высокий пост в армии. Вот только покончим с большевиками и с Лениным. Керенскому Багратуни верил безгранично, верил каждому его слову. И вдруг… Он и теперь не мог спокойно вспомнить трусливое бегство «верховного», стремительное крушение всех своих надежд…
Разумеется, ему тоже пришлось бежать. Но не за границу, а в Закавказье, чтобы здесь продолжать войну с большевиками, расквитаться за утраченные иллюзии. Были бы у него силы… А что можно сделать с этой разношерстной публикой, пестрым скопищем людей, готовых в любую минуту вцепиться друг другу в горло?
Сверлящие глаза-буравчики Абрама Гюльдаханяна следили за каждым его шагом, стараясь предугадать движение мысли. Председатель армянского нацсовета больше всего боится продешевить. Как и этот мерзавец Ростом Зорян — лидер «Дашнакцутюна». С каким наслаждением Багратуни свернул бы шею им обоим. Однако он вынужден с ними считаться — за ними сейчас сила — масса фанатически преданных им армянских солдат.
Ничего, придет время — и он рассчитается сразу за все: за сломанную карьеру, за недоверие, за пренебрежение. Мелочь, шушера… Как-никак он, генерал Багратуни, знатного рода. Сестра, княжна Лидия Багратуни замужем за самим Детердингом. Пусть только англичане войдут в Баку, он — пока всего лишь командующий войсками дашнаков — покажет им их место.
Прошлое и будущее лихорадочно крутилось в его сознании, пока собравшиеся ждали. Переговаривались негромко, одними губами, чтобы не мешать генералу принять единственно правильное решение. Он чувствовал: молчание слишком затянулось. Надо что-то сказать.
— Друзья! Сегодня 30 июля. Трагический день Бакинской Коммуны. Хотя большевики еще хорохорятся, пытаются что-то делать, но судьба их уже решена…