Зорян нервно поскреб затылок.
— Сегодня в четыре утра мне позвонил Тер-Габриэлян и потребовал помощи. Ну… Я обещал отправить тысячу армянских солдат в район Баладжар, на помощь полковнику Аветисову. Бичерахов бежал. Боюсь, что иначе турки ворвутся в город.
Багратуни остановился против него, вскинул брови.
— Солдаты на позициях?
— Пока что удалось отправить всего двадцать человек.
Гюльдаханян покачал головой, хмыкнул.
— Мне известно, что и эти солдаты вернулись в город.
Зорян развел руками.
— Должен сообщить вам, друзья, — сказал Багратуни веско, — что Аветисова вызвали к Шаумяну. Вы тоже должны быть там через час. Полагаю, в моих советах вы не нуждаетесь. Обстановка ясна. У меня все, господа.
Собравшиеся молча переглянулись.
Спорить было бессмысленно. В распоряжении чекистов были не только банковские документы и показания свидетелей. Главное — результаты личного обыска. Сорок тысяч рублей были вшиты в пояса Киреева и Покровского. В увесистом портфеле бывшего наркомфина обнаружили еще пятьдесят тысяч в крупных купюрах, мандат и пропуска на выезд из Баку в Петровск.
Карабаглы и Калантаров задержали их за несколько минут до того, как «Мёве» должен был отойти от причала.
Покровский сразу скис и рассказал, что приехал в Баку несколько дней назад. Уповая на помощь старого московского друга Александра Васильевича, надеялся устроиться на приличную работу. Киреев познакомил его с Долинской — той самой, что дала свидетельские показания — уверил, что это его будущая супруга. Он, Покровский, и не подозревал о преступных намерениях Александра Васильевича. Лишь потом, когда он получил назначение на пароход «Мёве», старый друг доверительно объяснил, что положение в городе тревожное и надо уехать с деньгами. «Если бы вы знали, граждане из Чрезвычайной комиссии, как я казню себя за содеянное, как проклинаю тот час, когда связался с этим человеком…»
Киреев петлял, пытаясь изобразить из себя невинную жертву провокации. Лишь когда в кабинет Карабаглы вошли предсовнаркома Шаумян и комиссар Везиров, он понял, что это конец.
— На что вы рассчитывали, совершая государственное преступление, Киреев? — спросил Шаумян.
Киреев опустил голову, всхлипнул.
— Я не думал, — пролепетал он. — Хотел жить, уйти от этого дикого хаоса. — Закричал, забился в истерике: — Жить хотел, только жить!
— На деньги голодающих рабочих? Махнув рукой на совесть и честь? Хотя какая уж тут честь! Только бы пересидеть тревожное время за крепкими ставнями под звон бокалов и граммофонную музыку. Пусть голодают рабочие, пусть нечем платить солдатам… — Шаумян покачал головой, отошел к окну. — И это называется «жить»? Трус и предатель вы, Киреев.
Киреев с мучительной надеждой перевел взгляд с Шаумяна на членов Чрезвычайной комиссии. Но все молчали.
Киреев и Покровский были расстреляны в шесть утра 30 июля 1918 года по приговору Чрезвычайной комиссии. Приговор подписали Тер-Габриэлян, Мазуров и Садковский.
Дело под номером двести шестьдесят семь было последним делом бакинской Чрезвычайной комиссии.
Глава XVI. Финал
…Эмилия бежала. Бежала тяжело, с трудом передвигая ноги, нелепо размахивая руками. Она что-то глухо бормотала, всхлипывала. «Это же я! Исламбек! Остановись!» — кричал он, погоняя коня. Конь мчался и все не мог догнать исчезающую в зыбком тумане фигуру. На перекрестке она обернулась, странно сморщилась. Совсем близко было большеглазое, мертвенно-бледное лицо. Нагнулся с седла, чтобы подхватить. Что ты, милая, это же я — Исламбек! Нет! Я знаю… Она отшатнулась и исчезла, чтобы снова возникнуть вдали смутным силуэтом. «Она приняла меня за Теймурбека. Проклятое сходство! Надо догнать, остановить, спасти». Он дернулся и застонал от острой боли.
Под низким потолком брезжила размытая полоска неба, перечеркнутого решеткой. Исламбек сделал усилие, перевернулся на спину. Дикая боль в паху заставила скрючиться, подтянуть колени. Сплюнул запекшуюся на губах кровь, осмотрелся. Холод каменных плит жег спину.
Эмилии, конечно, нет. Ее застрелил брат. Дикий, мучительный сон. Обычная тесноватая одиночка тагиевской тюрьмы. Сколько раз из окна дома Ширвани он видел эти окна. Отсюда не вырвешься. Да и глупо об этом думать, когда он не может встать. Здорово они его отделали. Неужто так и подохну, не плюнув в торжествующее лицо брата? Воды бы, глоток воды…
Кусок неба наливался красным, заполняя камеру сумеречным, холодноватым светом. Исламбек осторожно, сантиметр за сантиметром вытягивал ноги. Расслабиться, дышать ритмично, совсем расслабиться… Этому учил его Аслан в короткие часы ночных привалов. Так, кажется, восстанавливают силы японцы. И еще надо внушить себе, что ты здоров, бодр, силен.